Один из матросов:
Когда я возвращался из самовольной отлучки, я тоже
думал: виноват котенок. Даже наверняка — виноват. Но…
котенок издох или эмигрировал в Канаду. А повесить его
было бы самым правильным решением. Он — самый
легкий и не умеет возражать на диалекте населения
Гренландии.
2-ой Слесарь:
Я придумал: пускай капитан Канецки самостоятельно уйдет
в море и утонет.
Братик Бредик:
Глупо сейчас лишать Гренландию капитана. Кто же будет
нести ответственность за ремонт моря? Я предлагаю:
пускай войдет в море и утонет один из матросов, тот,
который все время возвращается из самовольной отлучки.
Все хохочут и лукаво подталкивают матроса к воде. Лейтенант и майор дарят матросу на память кольты. Появляется Официантка. Она уже — Министр Здравоохранения Гренландии. Она заботливо снабжает матроса походной аптечкой. Матрос уже по колено в воде. Все обнимают матроса, грустя.
Появляется Полисмен.
Он так сияет от счастья, что, если бы его подбросить в воздух, и он, подброшенный, долетел бы до границы атмосферы и стратосферы, и вдоль этой границы парил бы минут пятнадцать, все население Гренландии подумало бы: сегодня салют; все ракеты двадцати артиллерийских залпов сконцентрировались в одном небесном теле. Так сияет Полисмен, сыщик и церемониймейстер орденов Гренландии.
Полисмен:
Стойте! Поздравляю вас с возвращением к прежней
хорошей, белой жизни. Я расследовал. Я выяснил. Этот
Пенсионер — Герой Гренландии. Но — улика! Он —
не летчик-космонавт. Прекращайте ремонт моря.
Я выяснил. Но — улика!
Он не ЛЕТЧИК!
Он — ТАНКИСТ!
Немая сцена. У всех присутствующих — своеобразные мечты.
12 СОВ
1963
Контуры совы
Полночь протекала тайно,
как березовые соки.
Полицейские, как пальцы,
цепенели на углах.
Только цокали овчарки
около фронтонов зданий,
да хвостами шевелили,
как холерные бациллы.
Дрема. Здания дремучи,
как страницы драматурга,
у которого действительность
за гранями страниц.
Три мильона занавесок
загораживало действо.
Три мильона абажуров нагнетало дрему.
Но зато на трубах зданий,
на вершинах водосточных
труб,
на изгородях парков,
на перилах, на антеннах —
всюду восседали совы.
Это совы! это совы!
узнаю кичливый контур!
В жутких шубах, опереньем наизнанку, —
это совы!
улыбаются надменно, раздвигая костяные
губы,
озаряя недра зданий снежнобелыми глазами.
Город мой! Моя царица,
исцарапанная клювом
сов,
оскаленных по-щучьи,
ты — плененная, нагая,
и кощунствуют над телом эти птицы,
озаряя
снежнобелыми и наглыми глазами.
Город мой! Плененный город!
Но на площади центральной
кто-то лысый и в брезенте,
будто памятник царю,
он стоял — морщины-щели, —
алой лысиной пылая,
и ладони, будто уши,
прислоняя к голове.
И казалось — он сдается,
он уже приподнял руки,
он пленен,
огромный факел,
сталевар или кузнец.
Но на деле было проще:
он и не глядел на птицу,
медленно он улыбался
под мелодии ладоней —
пятиструнных музыкальных инструментов!
Глаза совы и ее страх
На антенне, как отшельница,
взгромоздилась ты, сова.
В том квартале — в том ущелье —
ни визитов, ни зевак.