Баю-бай, моя обуза,
умудренная сова!
Я тебя качать не буду —
засыпай сама!
Сова — часовой и приближение кузнеца.
Основание Петербургских фортов Петром I.
Я два с половиной века назад.
Антенны — тонкие фонтаны.
А полумесяц — чуть живой.
Над чернобелыми фортами
парит Сова, как часовой.
Она парит
(влажны антенны),
как ангел или как луна.
Мундир суконности отменной,
он в аксельбантах,
в галунах.
Парит, царит Сова кретинно.
И хоть кричи, хоть
не кричи.
Сопят в своих лохмотьях дивных
трудящиеся кирпичи.
А я?
В бесперспективные тетради
переосмысливаю факты.
Но вот на площади центральной
пылает человек, как факел.
Куда он? Кто он? —
неизвестно.
В брезенте. Бронзовый гонец.
— Куда, товарищ?
— Я — на зверя.
— Ты кто, товарищ?
— Я — кузнец.
Идет, в кварталы углубляясь.
Он лыс. Картав.
Не молодой.
Идет он, страшно улыбаясь,
примеривая молоток.
Вот оно, чудное мгновенье!
(К иронии не премину.)
Примеривает —
я не верю.
Поднимет молоток —
примкну.
Благодарность сове и странные предчувствия
Спасибо тебе за то и за то.
За тонус вина. И за женщин тон.
За нотные знаки твоих дождей
спасибо тебе, Сова!
За все недоделки. За тех людей
с очами овальными желудей,
меня обучающих честно лжи,
спасибо тебе, Сова!
За бездну желаний. За сучью жизнь.
За беды. Дебаты. За раж,
ранжир, —
уже по которому я не встал, —
спасибо тебе, Сова!
Спасибо! Я счастлив! Моя высота —
восток мой, где сотен весталок стан,
где дьяволу ведом, какой указ
уродуешь ты, Сова!
Я счастлив!
От нижних суставов до глаз,
что я избежал всевозможных каст,
за казнь мою завтра,
не смерть — а казнь, —
спасибо тебе, Сова!
Сова Сирин.
Опять западные реформы Петра I
Птица Сирин, птица Сирин!
С животным упорством
снег идет,
как мерин сивый,
сиротлива поступь.
Медный всадник — медный символ
алчно пасть разинул.
Птица Сирин, птица Сирин!
Где твоя Россия?
Слушай:
стужа над Россией
ни черта не тает.
Птица Сирин, птица Сирин!
Нищета все та же.
Деревянная была —
каменная стала.
Посулит посмертных благ
всадник с пьедестала.
Эх, дубинушка! Науку
вспомни, добрую, народ!
Ну, а если мы не ухнем,
то —
сама пойдет!
Сова и мышь
Жила-была крыша, крытая жестью.
От ржавчины
жесть была пушистая, как шерсть щенка.
Жила-была на крыше труба.
Она была страшная и черная,
как чернильница полицейского.
Труба стояла навытяжку,
как трус перед генералиссимусом.
А в квартирах уже много веков назад
укоренилось паровое отопление.
Так что труба, оказывается,
стояла без пользы —
позабытое архитектурное излишество.
Так как печи не протапливались,
то из трубы не вылетал дым.
Чтобы как-то наверстать
это упущение,
ровно в полночь,
когда часы отбивали 12 ударов
(и совсем не отбивали удары часы,
потому что в доме
уже много веков назад
разрушили старинные часы с боем;
в доме теперь преобладали
будильники;
значит, часы не били,
но…
как взрослые изучают книги
не вслух, а про себя, —
так и детям мерещилось,
что часы все-таки отбивают в полночь
ровно двенадцать ударов,
так же не вслух, а про себя;
так мерещилось детям,
хотя они в двенадцать часов ночи
беспробудно спали,
потому что дети укладываются рано,
в отличие от взрослых,
большинство которых по вечерам
приступает к размышлениям,
заканчивая их далеко за полночь),
итак,
в тот момент, когда часы отбивали двенадцать раз,
из трубы вылетал Кот.
Он вылетал, как дым, и такой же голубой.
Он вылетал и таял
на фоне звездного неба.