Передвигаются древние крабы
по деревянному дну.
Водоросли ударяются нудно
туловищами о дно.
Вот удаляется ветреник-парус.
Верит ли в бурю, бегун?
Вот вертикальная черточка — парус…
Вот уж за зримой чертой.
Буря пройдет — океан возродится,
периодичен, весом,
только вот парус не возвратится.
Только-то. Парус.
И все.
«Ты по пюпитру постучишь…»
Ты по пюпитру постучишь:
спектакль исполнен! Раз — и все!
Мой режиссер! Ты — поставщик,
не постановщик, режиссер.
Несостоятелен, как вопль,
твой театр, твой канон
мультипликационных войн,
волнений и корон,
нагримированных тирад,
втираемых в умы…
Твой мир — мир мумий, театрал,
мемориальный мир!
Твой театр потрепанных потерь!
Истертых истин фонд!
Чему обрадован партер?
Что одобряет он?
Зачем не поспешит уйти,
пока здоров и цел,
от гильотин галиматьи
под видом ценных сцен?
Не поспешит! И если «бис»
не грянет по рядам,
я вырву грешный мой язык,
и театру передам.
Циклопы
На съезде циклопов
цикл прений возрос
в связи с окончаньем доклада,
в котором оратор затронул вопрос:
зачем человеку два глаза?
Затронут вопрос. Досконален доклад.
Ответственность
перед роком.
Итак, резолюция:
выколоть глаз,
поскольку он понят как роскошь.
В дальнейшем, донельзя продумав доклад,
заколебались циклопы:
не лучше ли тот злополучный глаз
не выколоть, а — захлопнуть?
На сто сорок третьем стакане воды
съезд выдавил вывод командный:
не объединить ли два глаза в один?
Компактнее будет.
Гуманней.
Зачем человечество лечится, ест,
эстетствует,
строит,
зевает?
О том, что идет циклопический съезд,
зачем не подозревает?
Из поэмы «Антипигмалион»
1. Собака
Болезненны, безлики ночи,
как незаписанные ноты.
Две девочки, два офицера
у цирка шепчутся о ценах.
Все себестоимость имеет —
и цирк, и девочки, и место.
Заплесневелая собака
придумала себе забаву.
Пропойцу усыпит, а после
губу откусит от пропойцы.
Наивны, псина, развлеченья
твои, как встарь — столоверченья.
Мильоны вдумчивых собак
давным-давно нашли себя.
Отлично лают пастью алой.
А ты к какому идеалу?
2. Похороны
Мы хоронили. Мы влачили.
Мы гроб влачили на себе,
сосредоточенно влачили
за восемь ручек в серебре.
Мы —
это деятель культуры
(все знал:
от культа до Катулла),
два представителя от обществ
(два представительные очень),
да плюс распространитель знаний
(вычерчивая виражи,
переходящее он знамя
на гроб священно возложил).
Мы скорбные цветы нарвали,
марш на литаврах замерцал.
Оформлен ритуал нормально…
Но позабыли мертвеца!
Царил мертвец на перекрестке,
похожий на милиционера…
Шли 28 переростков,
и с ними недоросль нервный.
И с ними —
школьница — мокрица
с фурункулами по лицу…
Остановились…
Мертвецу
серьезным образом… молиться…
Мертвец хрустальными очами
очаровательно вращал,
мертвец о чести и о счастье
обобществляюще вещал!
Что этих
в мертвеце манило?
Зачем сторонкой не прокрались?