И однажды:
Маймун, пронырнув подвальное помещение,
очень медленно вышел на улицу
и —
осмотрелся.
Хилый комнатный кот
за четыре часа приключений
растерзал:
шестерых деревенских котов,
четырех деревенских собак,
девять куриц и уток.
Он уже приглянул и быка,
но велик и угрюм, точно викинг,
был бык-производитель,
и Маймун справедливо решил обождать
с порабощеньем быка.
Возмущенные женщины и рыбаки
оккупировали бревенчатый домик.
Страшный кот был загнан
в подвальное помещение.
Но отныне Маймун
маршировал по помещению, как шерстяной маршал.
Деревенские кошки,
пронюхав о легендарной отваге кота
из большого промышленного центра,
посещали Маймуна поодиночке.
Они не рассказывали деревенским котам
о черной,
как у черного лебедя перья, —
шерсти Маймуна,
о белых,
как у белого лебедя перья, —
усах Маймуна.
3
По Староладожскому каналу происходил сенокос.
Колокольчики —
маленькие поднебесные люстры —
излучали оттенки неба.
Скакали кузнечики.
Величиной и звучаньем они приближались
к секундам.
Ползали пчелы —
миниатюрные зебры на крыльях.
На васильки
жар возлагал дрему.
Лютики
созерцали сенокос,
и не моргали их ослепительно-желтые очи.
Бледноволосые женщины
травы июля свергали.
В медленном небе
сверкали, как белые молнии, косы.
Отчаливали возы, груженые сеном.
(Каждый воз — тридцать пудов сеноизмещеньем).
Клава,
единственная портниха деревни,
положила косу и раздраженно пробормотала
неопределенно-личную фразу.
Она отработала нормы совхоза.
Она не имела —
единственная в деревне —
собственной коровы,
косить на продажу —
единственная в деревне —
она не желала.
Она положила косу и поковыляла в деревню.
Это сомнительное состояние портнихи
заканчивалось невеселым:
она напивалась.
Клавдия шила великолепно и много,
а с позапрошлой весны
шила меньше и аляповато.
Так, позабывшись, или с похмелья
Клавдия сшила бабам деревни
сугубо мужские брюки с ширинкой.
Все хохотали, но брюки носили.
— А-я-яй! —
покачал поросячьим лицом Шлепаков,
накосивший уже девятнадцать возов на продажу.
Вот что, покачивая поросячьим лицом,
рассказывал Шлепаков:
— Это было в начале девятьсот сорок третьего года.
Я служил шофером на «Дороге Жизни».
Я человек скромный,
однако опасности мы хлебнули.
Потом я попал
в одну пулеметную роту с Клавой.
Я человек скромный,
однако имеет место существование факта:
я был первым пулеметчиком;
в газетах писали,
что я — образец пулеметчика
на Ленинградском фронте.
Клава была второй пулеметчицей,
да и беременная.
Мы обороняли энную высоту.
Надвигались фашистские танки.
Все погибли,
проявив, разумеется, героизм.
Остались:
я — раненый и Клава — беременная.
Я приказал ей:
— Беги, у тебя ребенок.
Она убежала,
потом родила,
иначе погибли бы оба.
Мне присвоили званье и орден.
Вы уж извините мои
неделикатные впечатленья
моем героическом прошлом. —