На первом ложе, с левой стороны
От ложа осененного Нерона,
Ты возлегла, красавица матрона,
Богиней цветоносною весны!
Пурпурная туника Мельпомены,
Не удержась на мраморе плеча,
Слилась с него на девственные члены,
Весь трепетный твой стан изоблича.
Твоя коса венцом трехзвездным сжата,
Но кажется, мгновение — и вот
Она алмазный обруч разорвет
И раздробится в иверни агата
О дорогую мозаику плит…
Соперница Киприды и харит,
Одной рукой ты оперлась на маску,
Другой — ритон с фалернским подняла;
Сама любовь лукаво расплела
Твоей котурны узкую подвязку;
Сама любовь глядит в твоих очах,
Пылает на зардевшихся ланитах,
Смеется на коралловых устах…
Недаром в избалованных квиритах,
В изнеженцах Неронова двора,
Ты пробудила дремлющие силы,
Недаром у порога Максимиллы
Они толпятся до ночи с утра,
Недаром всё сильнее и сильнее
Кипит вражда ревнивая в Поппее!
Не перечесть поклонников твоих,
От бедного плебея до вельможи!
Глава разгульной римской молодежи,
Законодатель пиршеств удалых,
Богач Петроний все дворцы и виллы,
Все земли, всех невольниц и рабов
Отдаст за взгляд приветный Максимиллы
И сам пойти в невольники готов;
Но Максимилле нужен не повеса:
Красавица взыскательна, горда —
Ей нужен муж совета и труда,
Могучий дух и воля Геркулеса.
А вот и он, вот северный Алкид,
Сын Альбиона дальнего, Генгит.
Когда на берег непокорной Моны,
Удобное мгновенье улучив,
Светоний темной ночью, чрез пролив,
Победные направил легионы
И римляне в глубокой тишине
К отлогому прибрежью подплывали,—
Весь остров вдруг предстал пред них в огне
Столетние деревья запылали
И осветили грозные ряды
Британцев. С распущенными власами,
Как фурии, с зажженными ветвями,
С речами гнева, мести и вражды,
В рядах носились женщины толпою
И варваров воспламеняли к бою.
При зареве пылающих дубов,
При возгласах друидов разъяренных,
Посыпался на римлян изумленных
Дождь камней, стрел и копий с берегов.
Смутился строй воителей могучих;
Но крикнул вождь — и вмиг на берега
Они внесли орлов своих летучих
И ринулись на дерзкого врага.
Тогда-то встречу сомкнутому строю,
Со шкурою медвежьей на плечах,
С дубиной узловатою в руках,
Предстал Генгит, всех выше головою,
И римлян кровь ручьями полилась,
И дорого победа им далась.
Британцев смяли. Ранами покрытый,
Генгит упат на груду мертвых тел
И взят был в плен, и нехотя узрел
И Тибр и Капитолий именитый.
На первых играх вождь британский был,
При кликах черни, выведен в арену
И голыми руками задушил
Медведя и голодную гиену.
Затем его позвали во дворец,
Одели в пурпур, щедро наградили,
Толпой рабов послушных окружили
И подарили волей наконец:
Как птица, ждал он ветерка родного,
Чтоб улететь в свою отчизну снова.
Но… Максимилла встретилась ему,—
И полюбил дикарь неукротимый,
И позабыл про Альбион родимый.
Суровый, равнодушный ко всему,
Что привлекало в городе всесветном,
В приемной у красавицы своей
Он сторожем бессменным, безответным
Встречал толпы приветливых гостей.
К нему привыкли, звали Геркулесом —
Он молча улыбался каждый раз
И не сводил с квиритки юной глаз.
И вот, в укор искателям-повесам,
Он предпочтен и полюбился ей
Отвагою и дикостью своей.