Чу! Буян забрехал, да и смолк, — на своих…
Верно, мамка и сенные девушки…
Только нет — не они… Надо быть, на
прохожего…
Тишь… мышонок скребет под подполицей…
Клонит сон… очи сами слипаются —
И…
Как крикнет княгиня Ульяна Андреевна:
За плечами стоит кто-то в зеркале!..
Побелела, как холст, только всё ж обернулася:
Юрий-князь на пороге стоит, шапку скидывает
И на образ Владимирской крестится…
«Что ты, князь?»
— «Доброй ночи, княгинюшка!
Уж прости, что не в пору, не вовремя…
Ехал мимо: ворота отворены;
На дворе ни души; сени отперты —
Что, мол, так? Дай взойду, хоть непрошеный…
Извини меня, гостя незваного,
Да не бойся: я сам, а не оборотень».
Отдохнула княгиня Ульяна Андреевна,
Только пуще того испугалася,
Заломила себе руки белые:
«Ты уж, князь, говори, не обманывай:
Мужу худо какое случилося?»
— «Что ты? Бог с тобой! Муж здоровёхонек.
От него и сегодня есть весточка —
Передам — хочешь, что ль?..»
А глаза так и искрятся —
На расстегнутый ворот уставились…
Поняла наконец, догадалася:
Вся зарделася, очи потупила,
Вся дрожит, а рука — что свинцовая:
Застегнет либо нет впору запонку…
А сама говорит: «Благодарствуем!
За себя и за мужа я кланяюсь!..
Не тебя мне учить, сам ты ведаешь,
Что беда и в чужую светлицу заглядывает,
Да не к полночи, князь, было б сказано…
Буде словом каким я обмолвилась,
Мужа нет, стало быть, нет и разума,
А что люди у нас разгулялися,
По твоей же, по княжеской милости».
Шапкой оземь ударил:
«Послушай же:
Ты полюбишь аль нет нас, Ульяна Андреевна?
Коль не волей возьму, так уж силою
И в охапке снесу на перину пуховую».
Как промолвил, она развернулася,
И откуда взялся у ней нож — богу ведомо,
Только в грудь не попала князь Юрию,
А насквозь пронизала ему руку левую…
«Так-то?» — только и вымолвил — вон пошел…
А поутру княгиню Ульяну Андреевну
Взяли из дому сыщики княжеские,
Обобрали весь дом, где рука взяла,
А ее самое в поруб кинули
Да уж кстати пришибли Буяна дубиною:
Не пускал из ворот ее вынести.
Весел князь Семеон, весел-радошен,
Правит к Новому Торгу по залесью,
А за ним целый стан на возах так и тянется:
Всё с добром не нажитым, не купленным —
Бердышом и мечом с поля добытым.
Весел князь — видно, слышал пословицу:
Удался бы наезд, уж удастся приезд.
Ой, неправда!.. Гляди, из-за кустика,
Почитай-что у самой околицы,
Двое вышли на путь на дороженьку…
Видит князь: конюх Борька и с Яковом-стольником
Подбегают и в ноги ему поклонилися,
Бьют челом под копытами конскими…
«Что вы, что вы, ребята, рехнулися,
Аль бежали с чего-нибудь из дому?»
— «Осударь, — молвил Яков, — уж впрямь, что
рехнулися,
Не гадав под беду подвернулися:
Ведь бедою у нас ворота растворилися,
Всё от мамушки Мавры Терентьевны…
Я обухом ее и пришиб, ведьму старую,
Да повинен, что раньше рука не поднялася…»
И рассказывать князю стал на ухо,
Чтобы лишнее ухо не слышало.
Конюх Борька ему подговаривает:
«И Буяна ни за что ни про что ухлопали…»
Закусил губы князь. «Ладно!.. С вёрсту осталося?..»
— «Меньше, князь-осударь, тут рукой бы подать».
Уж ударил же князь аргамака острогами —
Вихорь-вихрем влетел он на двор к князю Юрию.
А уж тот на крыльце дожидается,
Слезть с коня помогает, взял за руку,
Поклонился до самого пояса, речь повел:
«Так-то мне, Семеон, ты послуживаешь?
Бабе, сдуру-то, волю дал этакую,
Что пыряет ножом князя стольного!
Ну, спасибо!.. И сам я за службу пожалую!»
Да как хватит его засапожником под сердце,
Так снопом и свалился князь Вяземский,
Словно громом убило… А Юрий-князь
И не дрогнул: глядит туча-тучею,
Индо старый за малого прячется.
Да уж тут же, с сердцов, повелел он из поруба
И княгиню Ульяну Андреевну выволочь
За ее темно-русую косыньку,
Руки-ноги отсечь повелел ей без жалости
И в Тверце утопить… Так и сбылося:
Сам стоял и глядел, словно каменный,
Как тонула головка победная,
Как Тверда алой кровью багровела…