Собралися дружинники князя — кто пеше, кто
конно…
Александр Ярославич повел с ними речь неуклонно:
«Други-братья, помянем не кровь и не плоть,
А слова, „что не в силе, а в правде господь!“»
И дружинники все оградились крестом перед
битвою,
И за князь Александр Ярославичем двинулись
в поле с молитвою.
Воевода-то шведский их, Бюргер, куда был хитер;
На сто сажен кругом он раскинул шатер
И подпер его столпняком, глаженным,
струженным, точенным,
Сквозь огонь главным розмыслом шведским
золоченным.
И пируют в шатре горделиво и весело шведы,
Новгородские деньги и гривны считая… И было беседы
За полуночь у них… И решили они меж собой:
Доски бросить на берег со шнек, потому что весь
берег крутой,
И пристать неудобно, и весь он обселся глухими
кустами…
Порешили — и доски со шнек протянули на берег
мостами…
Кончен пир: провели Спиридона, епископа их,
по мосткам,
Только Бюргер на шнеку без помочи выбрался
сам…
И пора бы: не было бы русской тяжелой погони,
Да и князь Александра…
Заржали ретивые кони —
И Гаврило Олексич, сквозь темных кустов,
Серой рысью прыгнул на сшалелых врагов,
И сдержал свое слово: добрался он спросту
По доскам до епископской шнеки без мосту.
И учал он направо и лево рубить всё и сечь,
Словно в жгучие искры о вражьи шеломы
рассыпался меч.
Образумились шведы в ту пору, и вскоре
Сотней рук они витязя вместе с конем
опрокинули в море.
Да Гаврило Олексич куда был силен и строптив,
Да и конь его Ворон куда был сердит и ретив…
Окунулися в море, да мигом на шнеке опять они оба,
И в обоих ключом закипела нещадная злоба:
И железной подковой и тяжким каленым мечом
сокрушен,
Утонул воевода-епископ и рыцарь их, сам Спиридон.
А Сбыслав Якунович, тот сек эту чудь с позевком
и сплеча,
И проехал сквозь полк их, и даже подкладом
не вытер меча…
Хоть вернулся к дружине весь красный и спереди
он да и сзади,
И его Александр похвалил молодечества буйного ради…
А Ратмир не вернулся, и только уж други смогли
Вырвать труп для схорона на лоне родимой земли.
«Три корабия трупьем своим навалиша!»—
Крикнул ловчий у князь Александра, а Миша,
Стремянной, говорит: «Хоть пасли мы
заморских гусей их, пасли,
Да гусынь их, любезных трех шнек, почитай,
не спасли».
Балагур был. А Савва-то отрок досмысленный был,
И у Бюргера в ставке он столп золотой подрубил,
Да и ворогов всех, что попалися под руку, тоже
Топором изрубил он в капусту…
А князь-то… О господи-боже!
Как наехал на Бюргера, их воеводу, любимым конем,
Размахнулся сплеча и печать кровяную булатным
копьем
Положил меж бровей хвастуну окаянному — шведу…