Сон будет ли тогда иль вечно разбужденье?
Ах! пусть то будет сон, коль страшно нам восстать!
Но нет: похощет ли творец свое рожденье
В сон срамный отметать?
Не дайте вашего, судьбы, мне видеть гнева,
Коль дней своих еще не скучил я длиной,
И пусть еще того слаб будет корень древа,
Что в ров сойдет со мной.
Блажен я, коль главу власы покроют седы,
Коль доведется мне жезлом стопы блюсти
И вам, уж старикам, средь тихия беседы,
Друзья! сказать: «Прости».
Теперь нам мило то, чтоб буйным вихрем мчиться,
И псами, и коньми, и полем прельщены,
А после будет нам противно отлучиться
На час от тишины.
Однако ж, о судьбы! коль буду я порочен,
О милосердии к вам дланей не простру,
Да рок мой ни на миг не будет мне отсрочен,
Пускай я млад умру.
77. К ХЕМНИЦЕРУ{*}
Спокойствия пловец желает, бурю видя,
Желает и герой, войну возненавидя,
Спокойству уступить.
Но смутны души их того желают ложно,
Чего ни серебром, ни златом невозможно
Им, Хемницер, купить!
Мучитель убежать не может от тревоги
Ни в восходящие ко облакам чертоги,
Ни в Алциноев сад;
И целая толпа рабов его смущенных
Не может воспятить вкруг кровов позлащенный
Летающих досад.
С ним горькая тоска беседует всечасно,
И что приятно всем — ему лишь то ужасно:
И дружество, и сон.
Угрызы желчь лиют во снедь его любезну:
Он ярость в чаше пьет и видит тамо бездну,
Где прочи видят трон.
А тихий сон селян смыкает очи томны
И вносит на крылах в их домы неогромны
Ласкающи мечты;
Спокойна их душа подобием природы,
И лучше день один весенния погоды
Всей мира суеты.
Блажен, кто, лишь зарей поутру пробуждаем
И в сени собственной зефиром прохлаждаем,
Всходяще солнце зрит!
О, кто меня в страну восхитит вожделенну,
Где на руку главу склонил бы утомленну,
В древесной сени скрыт!
Примите вы меня тогда, сладчайши музы!
И дайте существа проникнуть мне союзы,
Природы вечну связь:
Какою склонностью миры одушевленны
К горящим солнцам их согласно устремленны,
Колеблются, катясь.
Я буду петь в свирель у сей волны священной;
Ты будешь спровождать на лире позлащенной
Глас пенья моего;
И пусть придет мой день: ты здесь меня спокоишь
И, может быть, еще слезами удостоишь
Прах друга своего.
Когда ж со Львовым вы пойдете мимо оба
И станут помавать цветочки сверху гроба,
Поколебавшись вдруг,
Я заклинаю вас: постойте! не бежите!
И, в тихом трепете обнявшися, скажите:
«Се здесь лежит наш друг».
78. ОДА ШЕСТАЯ {*}
[К Д ***]
Твоею возбужден хвалою, воспаляюсь
Охотою вещать;
Ко лире я спешу и жадно устремляюсь
Восторги ощущать.
Лишь струны вдруг ее златые забряцают —
Яснеют небеса,
И воздух сладостны дыханья проницают,
И смолкнут древеса.
Лесбийский гражданин ходил в потоках крови
И волны преплывал,
Однако ж чистых муз и с Вакхом мать любови
Муж бранный воспевал.
Разлившаясь река глубокой быстриною
Рвет берег и кружит,
Так Пиндар, от очей взвиваясь, стремниною
С величеством летит.
Но кто ему вослед, бессмыслен, направляет
Свой дерзостный полет,
Тот крылия себе из воску соплетает
И с шумом в понт падет.
Я, слабый ученик любовника Глицеры,
С трудом сбираю сот
И, в мягких утаясь убежищах пещеры,
Склоняюсь от высот.
Там зыблющаясь тень и падающи воды
Прохладу мне дарят,
И с нимфами вдали сатиров хороводы
Прельщают и манят.
Со лирою моей взывают тамо рощи
И эхо при волнах,
Доколе снидет тень и мрак священной нощи
Умает в тихих снах.
79. ПРИСКОРБИЕ СТИХОТВОРЦА {*}
к*** в 1777году
Узнаешь ли томну лиру,
Коей голос ты слыхал,
Зря отверженну и сиру
Ту, на коей я вздыхал?
Часто с ней я глас мятежный
Услаждал струною смежной,
В размышленье погружен.
Не угоден Аполлону,
Я лишился песней тону
И томлюсь уничижен.
Где девались те мгновенья,
Кои целы я вкусил,
Как таящиеся рвенья
Во груди моей носил;
Как в исходе тихой нощи,
Углубясь в распутья рощи,
Почерпал творенья дух;
Осязаем свежей тенью,
Ко Горацьеву ученью
Приклонял свой робкий слух?