Да, ты грустишь, томишься, но меж нами — преграда прихоти твоей.Ну что ж, прощай! Ты будешь со слезами считать часы пустых ночей.Уйди, уйди! В холодный сон гордыни твоя душа погружена…Моя же не стареет и не стынет,и кроме горя, узнанного ныне, немало мук вместит она.
Уйди, уйди! Не все от полновластной природы получила ты,увы, дитя, ты хочешь быть прекрасной — что красота без доброты?Пускай судьба тебя уносит мимо, моей души ты не взяла…Развей золу любви неповторимой…Как я любил, и как непостижимо, что ты любила и ушла!
Но вдруг в ночи как будто тень мелькнула, затрепетала по стене,по занавеске медленно скользнула и села на постель ко мне.О, кто ты, образ бледный и печальный, одетый в черное двойник?Чего ты ищешь здесь, паломник дальний?Иль это сон, иль в глубине зеркальной я отражением возник?
О, кто ты, спутник юности обманной, упорный, призрачный ходок?Зачем тебя я вижу постоянно средь мрака, где мой путь пролег?О, соглядатай скорби и заботы! За что ты, горестная тень,осуждена считать все поворотымоей стези? О, кто ты, брат мой, кто ты, являющийся в черный день?
ВИДЕНИЕ
(отвечает)
Друг, мы — дети единого лона.Я не ангел, к тебе благосклонный,я не злая судьбина людей.Я иду за любимыми следом,но, увы, мне их выбор неведом,мне чужда суета их путей.
Я не Бог и не демон крылатый;но ты дал мне название брата,и название это верней.Где ты будешь, там буду я рядомдо последнего дня — когда сядуя на камень могилы твоей.
Небо сердце твое мне вручило.Я хочу, чтоб ко мне приходилабез боязни кручина твоя.Я с тобой не расстанусь. Но помни,прикоснуться к тебе не дано мне:о мой друг, одиночество я.
<7 октября 1928>
ШАРЛЬ БОДЛЕР
АЛЬБАТРОС
Бывало, по зыбям скользящие матросысредь плаванья берут, чтоб стало веселей,великолепных птиц, ленивых альбатросов,сопровождающих стремленье кораблей.
Как только он людьми на палубу поставлен,лазури властелин, неловок и уныл,старается ступать, и тащатся бесславногромады белые отяжелевших крыл.
Воздушный странник тот, — какой он неуклюжий!Та птица пышная, — о, как смешит она!Эй, трубкою тупой мазни его по клюву,шагнув, передразни калеку-летуна…
Поэт похож на них, — царей небес волнистых:им стрелы не страшны и буря им мила.В изгнанье, — на земле, — средь хохота и свистамешают им ходить огромные крыла.
<3 сентября 1924>
АРТЮР РЕМБО
ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ
В стране бесстрастных рек спускаясь по теченью,хватился я моих усердных бурлаков:индейцы ярые избрали их мишенью,нагими их сковав у радужных столбов.
Есть много кораблей, фламандский хлеб везущихи хлопок английский, — но к ним я охладел.Когда прикончили тех пленников орущих,открыли реки мне свободнейший удел.
И я, — который был, зимой недавней, глушемладенческих мозгов, — бежал на зов морской,и полуостровам, оторванным от суши,не знать таких боев и удали такой.
Был штормом освящен мой водный первопуток.Средь волн, без устали влачащих жертв своих,протанцевал и я, как пробка, десять суток,не помня глупых глаз огней береговых.
Вкусней, чем мальчику плоть яблока сырая,вошла в еловый трюм зеленая вода,меня от пятен вин и рвоты очищаяи унося мой руль и якорь навсегда.
И вольно с этих пор купался я в поэмекишащих звездами лучисто-млечных вод,где, очарованный и безучастный, времяот времени ко дну утопленник идет,
где, в пламенные дни, лазурь сквозную влагиокрашивая вдруг, кружатся в забытьи, —просторней ваших лир, разымчивее браги, —туманы рыжие и горькие любви.
Я знаю небеса в сполохах, и глубины,и водоверть, и смерч, покой по вечерам,рассвет восторженный, как вылет голубиный,и видел я подчас, что мнится морякам;