<Январь 1920>
“Их душу радости окрасили, печали…”
Их душу радости окрасили, печалиомыли сказочно. Мгновенно их влеклиулыбки легкие. Вся радужность землипринадлежала им, и годы их смягчали.Они видали жизнь и музыке вдаливнимали. Знали сон и явь. Любовь встречалии дружбу гордую. Дивились. И молчали.Касались щек, цветов, мехов… Они ушли.Так ветры с водами смеются на просторе,под небом сладостно-лазоревым, но вскорезима заворожит крылатую волну,плясунью нежную, и развернет морозныйспокойный блеск, немую белизну,сияющую ширь под небом ночи звездной.
<Январь 1920>
“Лишь это вспомните узнав, что я убит…”
Лишь это вспомните узнав, что я убит:стал некий уголок, средь поля на чужбине,навеки Англией. Подумайте: отнынета нежная земля нежнейший прах таит.А был он Англией взлелеян; облик стройныйи чувства тонкие Она дала ему,дала цветы полей и воздух свой незнойный,прохладу рек своих, тропинок полутьму.Душа же, ставшая крупицей чистой света,частицей Разума Божественного, где-тоотчизной данные излучивает сны:напевы и цвета, рой мыслей золотистыйи смех, усвоенный от дружбы и весныпод небом Англии, в тиши ее душистой.
<Январь 1920>
“Из дремы Вечности туманной…”
Из дремы Вечности туманной,из пустоты небытиянад глубиною гром исторгся:тобою призван, вышел я.
Я расшатал преграды Ночи,законы бездны преступили в мир блистательно ворвалсяпод гул испуганных светил.
Распалось вечное молчанье…Я пролетел — и Ад зацвел.Каким же знаком докажу я,что наконец тебя нaшeл?
Иные вычеканю звезды,напевом небо раздроблю…В тебе я огненной любовьюсвое бессмертие люблю.
Ты уязвишь седую мудрость,и смех твой пламенем плеснет,Я именем твоим багрянымисполосую небосвод.
И рухнет Рай, и Ад потухнетв последней ярости своей,и мгла прервет холодным громомстремленья мира, сны людей.
И встанет Смерть в пустых пространствахи, в темноту из темнотыскользя неслышно, убоитсясиянья нашей наготы.
Любви блаженствующей звеньяты, Вечность верная, замкни!Одни над мраком мы, над прахомбогов низринутых, — одни…
<Январь 1920>
“Троянские поправ развалины, в чертог…”
Троянские поправ развалины, в чертогПриамов Менелай вломился, чтоб развратнойсупруге отомстить и смыть невероятныйдавнишний свой позор. Средь крови и тревогон мчался, в тишь вошел, поднялся на порог,до скрытой горницы добрался он неслышно,и вдруг, взмахнув мечом, в приют туманно-пышныйон с грохотом вбежал, весь огненный как бог.
Сидела перед ним, безмолвна и спокойна,Елена белая. Не помнил он, как стройновосходит стан ее, как светел чистый лик…И он почувствовал усталость, и смиренно,постылый кинув меч, он, рыцарь совершенный,пред совершенною царицею поник.
Так говорит поэт. И как он воспоетобратный путь, года супружеского плена?Расскажет ли он нам, как белая Еленарожала без конца законных чад и вотбрюзгою сделалась, уродом… Ежедневноболтливый Менелай брал сотню Трой меж двухобедов. Старились. И голос у царевныужасно резок стал, а царь — ужасно глух.
“И дернуло ж меня, — он думает, — на Троюидти! Зачем Парис втесался?” Он пороюбранится со своей плаксивою каргой,и, жалко задрожав, та вспомнит про измену.Так Менелай пилил визгливую Елену,а прежний друг ее давно уж спал с другой.
<Январь 1920>
“Моими дивными деревьями хранимый…”
Моими дивными деревьями хранимый,лежал я, и лучи уж гасли надо мной,и гасли одинокие вершины,омытые дождем, овеянные мглой.
Лазурь и серебро и зелень в них сквозили;стал темный лес еще темней;и птицы замерли, и шелесты застыли,и кралась тишина по лестнице теней.