Маруся достала из пакета тапочки и брюки, в которых бессознательного Стилиста тащили по лесу. В потайном карманчике обнаружилась квитанция из автосервиса.
Про женскую логику напрасно иронизируют. Через полчаса бухгалтерша знала точное имя владельца белого мерседеса, уладила вопросы с задолженностью парковки и села за компьютер, чтобы на просторах интернета собрать максимальную информацию про Юрия Антоновича Латуна — одного из лучших стилистов вселенского масштаба. О нём писали модные журналы, у него брали интервью, он участвовал в международных фестивалях.
Она разглядывала фотографии известных людей в обнимку с симпатичным парнем с вздыбленным разноцветным чубом. Его окружали удивительно красивые девушки и неотразимые мужчины. В это особое общество Марусе никогда не добыть пригласительного билета. Да и на фиг ей! Адаптация Стилиста, проходящая в форс-мажорных условиях, полностью зависела от неё. Оставалось только самое малое — чтобы Стилисту понравилось в новой жизни. А вдруг понравится. Люди живут везде!
9. Лучшая воспитательница
Юрик лежал на большой супружеской кровати Марусиных родителей. Он привыкал к рыжим, с тропическими цветами обоям мерзкого качества, растопыренной люстре, которая назойливо попадалась на глаза, и доброй тётке с ласковыми руками, которая кормила его, поила и водила в туалет. Порой ему казалось, что он в детском саду. Ждал, когда ему дадут пластилин. Он очень любил лепить.
Почти весь день он оставался один и очень скучал. Его извилины теперь закручивались совсем по-другому, и, собирая в целое какие-то осколки прежних впечатлений, он пытался вспомнить хоть одно знакомое лицо или голос. Дотянувшись до тумбочки, Юрик взял шариковую ручку и все пять часов одиночества рисовал на рыжих обоях куда достала рука. На тропических цветах он изображал тараканов, вкладывая в свой рисунок всю ненависть и к обоям, и к стоптанным тапочкам из этого дома, и тренировочным штанам, которые особо люто ненавидел. Через некоторое время он отметил про себя, что умеет сидеть на кровати, может встать и даже ходить без чьей-то помощи. Это так подняло настроение, что в тараканьей галерее он изобразил персонажей покрупнее: свинью, которая больше походила на собаку, и собаку, очень смахивающую на свинью. Они различались только по хвостам. У одной животины он закручивался крючком, а у другой напоминал взорвавшуюся петарду.
Потом Юрик немножко попрыгал на кровати и, утомившись, уснул счастливым детским сном.
Маруся, увидев расписанные стены в маминой спальне, совсем не огорчилась, а даже обрадовалась. Её Алик вспомнил, как выглядят тараканы и она сразу догадалась: кто из двух собакосвинов собака, а кто свинья. За ужином Алик удивил ещё больше. Он сам пришёл в кухню и сел на стул, ожидая, когда воспитательница поставит перед ним тарелку с макаронами и сарделькой. Когда блюдо появилось у него перед глазами, Алик-Юрик долго разглядывал его, потрогал носом сардельку, несколько макаронин захватил пальцами и потряс ими, удивляясь их гибкости. Маруся поначалу подумала, что он собирается есть из тарелки руками, или как собака, но она ошибалась. Стилист не пробовал сардельки с самого розового детства и презирал макароны, как мёртвую еду. Он питался свежими овощами, а мясо готовил себе сам по особому рецепту, чтобы не испортился цвет лица и не пугал лишний холестерин.
Юрик решительно отодвинул тарелку.
Маруся достала из холодильника вчерашний борщ и поставила кастрюлю на плиту.
Латун смотрел, как быстро она делала порядок на столе, перекладывала помытые ложки в буфет, расставляла по росту тарелки. Он знал, что его воспитательница самая лучшая из всех воспитательниц. Она не ставила в угол, не ругалась, всегда хвалила. Чтобы выразить свою признательность, не умея произнести слово «спасибо», Юрик, сидя на стуле, обнял за ноги пробегавшую мимо Марусю и уткнулся лицом в её тело, примостив свой нос повыше колен, возле срамного места.
Воспитательница как-то странно обмякла, обняла его за плечи и расплакалась. Юрик испугался, что она расстроилась из-за испорченных обоев, и промычал что-то вроде «больше не буду». Она приняла его мычанье как возможный комплимент себе. Ей никто комплиментов не говорил. Никогда. А вот — на тебе. Эмоции шарахнули, вскипятили кровь, добавили перца в гормоны, и Машино лицо неузнаваемо изменилось. Улыбка обнажила её ровные красивые зубы, зажгла глаза и обнаружила на щеках очаровательные ямочки. Юрик это заметил.
Ночью она спала плохо, фантазировала, как могут развиваться их отношения дальше. Через три недели должна приехать из санатория мать. Как она воспримет в квартире нового жильца? Может, наконец, кончатся постоянные укоры: старая дева, ялаўка (нетелившаяся корова)? Маруся тяжело вздыхала и вызывала в памяти ещё и ещё раз неожиданное объятие на кухне, чтобы вновь жаркая волна закружила голову и сделала её счастливой.
«Его надо прилично одеть», — подумала бухгалтерша и, наконец, провалилась в сны, заполненные высокими неопознанными деревьями, на которых росли яблоки, груши и ананасы. Там звучала красивая музыка, под которую совершались удивительные танцы в невесомости. Маруся летала легкой мотылицей над удивительными деревьями, а внизу на скамеечке тихо отдыхал голый манекен, очень похожий на её подопечного.
Решено было в ближайшие дни сводить Алика-Юрика в ЦУМ и купить на Марусины отпускные сразу все: туфли, брюки и даже пиджак. Там как раз проходила акция «Купляйце беларускае» с замечательными скидками.
10. Забавы и трагедии
Модельки Геля и Лена, с которыми «Карамели» подписали договор на год, очень боялись поправиться или похудеть, чтобы не выпасть из проекта. Каждый день проходил в тяжёлом подсчёте калорий и выпитой воды. Они негласно меж собой соревновались. Каждый лишний грамм означал: «корова, овца, тётухна», ну и все такое прочее, что могло прийти на ум рассерженным и нервным от постоянной голодухи девочкам. Порой споры о том, кто из них стройнее, превращались в потасовки. В остальные дни, без подиума, они очень хорошо дружили между собой и весело развлекались играми на третьем этаже ЦУМа, где продавалась женская одежда.
Поначалу они просто надевали на себя то, что висело в торговом зале на вешалках, и фотографировались в этих нарядах. Но с каждым разом игра становилась более сложной. Она обрастала особыми правилами, со штрафами, поощрениями и обязательным развитием действия. Вот и в этот выходной день Лена и Геля, предвкушая остроту ощущений, направились на свою игровую площадку в ЦУМ.
Геля не любила это глухое безглазое здание с дурацкой башней на углу и дикими красными деталями — крыши, арки. Тяжелый рубленый верх давил на витрины так, что, казалось, они вот-вот брызнут стёклами на мостовую. Даже бронзовые фигурки скульптора Жбанова: «Дети возле туалета» и «Растерянные родители, шарящие у себя по карманам в поисках денег на покупки» терялись в соседстве с необозримым бетоноцементом с узкими бойницами. Флагман советской торговли очень напоминал сооружение оборонного типа с башней для часового, на которой временно сидел бронзовый Меркурий без ружья. ЦУМ как нельзя больше соответствовал тому, что его наполняло — мрачные куртки различных оттенков грязи, фланелевые халаты, охотно закупаемые городскими больницами, трикотаж с просроченным дизайном, блузы и платья, как апофеоз химической промышленности, — из переработанных полиэтиленовых мешков и китайских бамбуковых опилок, щедро украшенные воланами, рюшами, утыканные пластмассовыми стразами. Их яркие цвета, чарующие нетребовательный глаз обывателя, могли быть опознаны даже в тёмных зарослях джунглей в глухую безлунную ночь. Фотографировать в ЦУМе запрещалось. Но в примерочной кабинке, давясь от смеха, модельки снимали друг друга на телефоны, пока какое-нибудь платье «бурачкового» цвета с леопардовыми рукавами не становилось причиной истерики.