— Почему тебя не было на вечеринке? — спрашиваю я.
Скорпиус явно собирается ответить, но замирает, бросая взгляд мне за спину. Я оборачиваюсь и вижу Хейзел, которая буквально держит трубку телефона так, чтобы человек на другом конце (скорее всего, Глэдис) мог слышать разговор.
— Я же говорила, что это будет слишком очевидно, — шипит она в трубку.
Мы со Скорпиусом выходим в комнату отдыха, чтобы поговорить без свидетелей.
— Итак? — давлю я.
— Мы с Дэйзи поругались, ясно? — огрызается он. — Я ушел в паб — не хотел находиться рядом с ней.
— Ушел сам?
— Да, — пожимает он плечами. — Но потом мне стало так плохо, что я отправился до… АЙ! Твою мать, Уизли!
Я дала ему подзатыльник со всей дури.
— Ты — грязный изменщик и лживый подонок!
Он выглядит по-настоящему испуганным.
— Да что с тобой не так? Я не видел тебя такой чокнутой со времен беременности!
— Я знаю, что ты изменил Дэйзи!
Теперь он выглядит смущенным, но я не уверена в его искренности.
— Ты о чем вообще?
Я тяжело вздыхаю.
— Мы проследили за тобой прошлым вечером, когда должны были находиться на вечеринке. Бармен в «Кабаньей голове» сообщил, что ты ушел оттуда, держась за руки с какой-то женщиной!
— Вы за мной следили? Господи.
— Это все, что ты можешь сказать? — негодую я. Кажется, я сейчас лопну от негодования.
— Твою налево, Роза, я не изменял Дэйзи! Да что с тобой?
— Тогда почему ты держался за руки с какой-то распутной шлюхой-сквибкой? — ну, про сквибку я приплела для эффекта. Надеюсь, сработало.
— Если хочешь знать, я немного перебрал, пофлиртовал с ней, но пришел в себя, как только мы вышли из «Кабаньей головы».
— Ой, как своевременно, — ворчу я.
— Черт, так поэтому Дэйзи ушла? Она думает, я ей изменил?
— Учитывая то, что мы следили за тобой вместе, то да, именно так она и думает.
Он расхаживает по комнате отдыха, заложив руки за голову. Я не понимаю, почему вдруг он стал так беспокоиться о ней. Кажется, последние несколько недель ему было целиком и полностью плевать на нее.
— Это так типично для Розы Уизли! — возмущается он.
— А я-то здесь при чем? — усмехаюсь я.
— Я тебя умоляю! Слежка? Это же явно твоя идея. Уверен, это ты ее убедила в моей измене!
Вообще-то только слежка была моей идеей.
— Нет, она сама пришла к выводу, что ты изменяешь, — сообщаю я.
Он скрещивает руки на груди и подходит ко мне. Я копирую его позу и стою на своем. Он меня не запугает.
— Я бы не стал изменять, Роза, — твердо говорит он. — Не могу поверить, что ты могла так подумать.
Гляжу на него целую минуту, не моргая. Он же не серьезно, не так ли? Как он может говорить мне такое, и глазом не моргнув?
— Да ты шутишь? — усмехаюсь я, в конце концов. — Как раз мне прекрасно известно, насколько ты способен на измену.
Неужели не помнит, как встречался с Дом на шестом курсе? Ведь это он — причина того, что Дом сейчас такая циничная. Хотите верьте, хотите нет, но до Скорпиуса она хоть немного верила в любовь до гроба. Он поцеловал меня, и не раз, хотя заявлял, что любит ее.
И мы целовались, когда он уже был женат! Или воспоминание о свадьбе Ала и Дженни улетучилось из его памяти? А то, как он завалился ко мне пьяным и просил быть с ним?
— Я имел в виду невозможность моей измены Дэйзи, — тихо говорит он. — Я бы никогда ни с кем ей не изменил… кроме как с тобой.
— Отправляйся-ка ты на поиски жены, — злюсь я. — А мне пора возвращаться к работе.
На этом я покидаю комнату отдыха и направляюсь к стойке администратора, где Хейзел приглушенным голосом все еще обсуждает меня по телефону с Глэдис. Я не поднимаю взгляд, когда Скорпиус проходит мимо и покидает больницу.
*
— Роза, будешь еще картошку?
— Нет, спасибо, мам, я объела…
Она добавляет в мою тарелку три ложки пюре, прежде чем я успеваю договорить. Это уже четвертая порция. А сыта я была еще перед второй.
— Еще моркови?
В этот раз мне даже не приходится отвечать, так как морковь оказывается в моей и без того переполненной тарелке.
— Рон, картошки?
— Пасиб, Ермиона, — отвечает папа с набитым ртом. Это его пятая порция. Понятия не имею, как он еще не страдает ожирением. Полагаю, найти женщину, которая будет кормить его до отвала, как родная мать, было единственным критерием, на который отец обращал внимание, когда искал себе жену. И совершенно неважно, что помимо этого она — самая выдающаяся ведьма своего поколения, очень даже неплохо выглядит, да и вообще замечательный человек.
— Я положу тебе еще немного, ладно? — спрашивает мама, суетясь на кухне и накладывая еще картошки. — Эйдан, хочешь еще?
— Я сейчас лопну! — вскрикивает Эйдан. Папа с гордостью хлопает его по плечу.
Мама явно нервничает. Несмотря на то, что она проводит вечер, пытаясь накормить меня, Эйдана, папу и Хьюго, сама ничего не ест. Это ее обычное поведение при повышенной тревожности: она закапывается в домашнюю работу, готовку или проверку документов, лишь бы отвлечь голову от того, что ее волнует.
Завтра выборы.
Интересно, забивает ли также дядя Перси еду своим детям в глотки? Видит бог, Люси не помешало бы откормить, а вот Молли точно нет — она слегка поправилась в последнее время.
— Гермиона, присядь, — без особой надежды на успех просит папа.
— Ой, у меня нет времени, нужно поставить яблочный пирог в духовку, — поспешно сообщает мама.
— Мам, ты работаешь, как чертов домашний эльф, — замечает Хьюго. Не лучшая аналогия для мамы, которая бросает на него недовольный взгляд.
— Тебе нужно успокоиться, мама, — я пытаюсь воззвать к ее разуму. — Выборы уже завтра, ты больше ничего не можешь сделать. Попытайся расслабиться.
Я могла бы с тем же успехом обратиться к стене, и то было бы больше толку.
— Почему бабуля сходит с ума? — спрашивает Эйдан. Папа качает головой, будто пытается научить его не задавать вопросов женщине, которая находится на грани нервного срыва. Можно подумать, он и так был не в курсе этой простой истины — я же его мать, если что.
— Мам, не нервничай, — просит Хьюго.
— Давайте не будем об этом говорить! — командует мама. — Итак, кто хочет брокколи?
Мы все остаемся на ночь, чтобы поддержать маму. Она просто хочет показать, что у нее все под контролем до объявления результатов. Конечно, обязательно будет сделано фото того, как она голосует в кабинке, а мы должны быть рядом как сплоченная, любящая, поддерживающая ее семья. А послезавтра мы еще раз соберемся вместе на публике, чтобы услышать результаты голосования.
— Я тоже хочу проголосовать! — канючит Эйдан.
— Придется подождать до твоего семнадцатилетия, — объясняет Хьюго.
— Хочу, чтобы мне было семнадцать.
— Не спеши взрослеть, — предупреждает его папа. Вы когда-нибудь замечали, какими философами становятся отцы в преклонном возрасте?
Когда мама, наконец, садится, ее практически трясет. Она копается в бумагах, кусает ноготь и ведет себя очень раздражающе. Ругает Хьюго за то, что тот включил телевизор, хотя мы едва можем слышать хоть что-то из-за того, что мама непрерывно притопывает ногой по деревянному полу. Она даже просит замолчать Эйдана, когда тот спрашивает — да, спрашивает! — можно ли ему отправляться ко сну. Папа забирает его наверх, чтобы почитать сказку, а я проверяю телефон.
На нем нет ни звонков, ни сообщений.
Не то чтобы я ждала их от кого-то, кроме Дженни или Дом, ну, и Ала, может быть.
Но сообщений нет ни от кого. Не знаю, вернулась ли Дэйзи домой к Скорпиусу, да я и не интересовалась. Мысли о нем очень злят меня последние несколько дней. «Я бы никогда ни с кем ей не изменил… кроме тебя». Будто от этого легче. Будто измена с бывшей — это нормально. Как по мне, так даже хуже. Поцелуй между мной и Скорпиусом намного более значим, чем его поцелуй со случайной девушкой из паба. Дэйзи была бы разбита, услышав то, что Скорпиус говорит за ее спиной. А потом бы она убила меня.