— Почему? Что это вызвало? Скажи мне, что ты чувствуешь прямо сейчас, — настойчиво произнесла Анна. — Выплесни это, Кензи.
— Злость, — прохрипела я, лихорадочно расхаживая по кабинету. — Разруху. Потерянность. Предательство. Я, черт возьми, умираю изнутри.
Я ударила себя кулаком в грудь и вырвался сдавленный крик.
— Он должен был быть моим! — закричала я, срываясь в истерику. — А она забрала его у меня!
— Кейд? — тихо уточнила Анна.
— Он был моим, Анна, — прохрипела я. — Он мне нужен — мне нужен, а она отняла его у меня!
— Хорошо, — сказала Анна, и в ее голосе прозвучала твердость. — Мы с тобой сейчас сядем и составим план.
Обняв меня за плечи, она подвела меня к столу.
— Ты прошла слишком долгий путь. Мы слишком много работали, чтобы позволить всему этому прогрессу исчезнуть.
Анна села напротив, улыбнулась и взяла меня за руку.
— Я помогу тебе, Маккензи Мур. Потому что ты слишком сильная, чтобы остаться на обочине. Смахнув слезу, она крепче сжала мои пальцы. — Ты доверяешь мне, Кензи? Веришь, когда я говорю, что помогу тебе?
Я судорожно выдохнула.
— Наверное, мне нужно верить тебе, Анна… Ты моя единственная надежда.
— Боже, я, наверное, нарушаю все профессиональные правила, говоря тебе это, — пробормотала Анна почти виновато. — Но я была на твоем месте. Моя голова резко поднялась.
— Ты… была?
— Изнасилована, — закончила Анна, кивнув. — Друг моего брата надругался надо мной. Это началось когда мне было десять и продолжалось до семнадцати лет. И это чуть не убило меня, Маккензи.
Она медленно отодвинула стул и подошла к окну.
— Поэтому я понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что его голос живет у тебя в голове. Потому что я тоже иногда его слышу, — добавила она, вздрогнув.
— Как ты смогла? — прошептала я, вытирая слезы. — Как ты выжила? Как смогла построить жизнь?
Анна улыбнулась сквозь слезы.
— У меня был очень хороший психотерапевт, — тихо сказала она. — И я надеюсь, что смогу сделать для тебя то же самое, что она сделала для меня.
Кейд
5 апреля 2006
Прошел целый месяц, а от Маккензи — ни слова. Ни «доброе утро», ни случайного взгляда.
Четыре долгие недели я был рядом с Эмили: поддерживал ее на похоронах матери и брата, помогал пережить утрату — и тянул время.
Четыре недели я смотрел издалека на девушку, которую любил, зная, что причинил ей боль, и не имея ни единого способа это исправить.
Музыка гремела из ее спальни каждый день — и почти каждую ночь. Маму это злило, но Митч заставлял ее молчать. Кензи была его сердцем и душой, и то, что она жива и дома, значило для него все. Иногда я думал: если бы я сел с Митчем и честно рассказал, как отчаянно люблю его дочь, дал бы он мне свое благословение? Понял бы? Но потом я вспоминал Эмили — ее отчаяние, ее хрупкость — и задвигал свои желания в самый дальний угол сознания.
Эмили держалась плохо. Почти каждый день она либо плакала, либо ее тошнило. Тот телефонный разговор в ночь гибели ее семьи только все усложнил. Она знала, что я собирался с ней расстаться. Где-то глубоко внутри она это чувствовала — и теперь цеплялась за меня, как за последнюю опору.
Ситуация стала еще сложнее, когда мать Маккензи вернулась в Престон вместе с отцом Эмили, Гейбом. Они приехали, чтобы заботиться об Эмили. Мне это казалось злой насмешкой судьбы — Кензи пропала на три года, а ее мать ни разу не появилась, но я держал язык за зубами. Ради Эмили.
Маккензи вернулась в школу вместе со всеми нами, но она стала другой. Отстраненной. Замкнутой. Она не разговаривала со старыми друзьями — да и вообще ни с кем. Люди будто боялись к ней подходить.
Целый месяц я наблюдал за ней издалека. Почти молился на нее со стороны. И это ломало меня. Единственный урок, где я мог сидеть рядом с ней, был английский — нас рассадили по алфавиту. Во все остальное время Кензи проходила мимо меня в коридорах как призрак, скользила по дому так тихо, словно не касалась пола, ни разу не взглянув в мою сторону. И это разбивало мне сердце.
— Кейд, ты меня вообще слушаешь?
Нет. Совсем нет…
Я нехотя повернулся к Эмили и натянул на лицо улыбку, которой не чувствовал.
— Прости, Эмс. О чем ты говорила?
Сузив глаза, Эмили тяжело вздохнула и прижалась ко мне.
— Я рассказывала о Ди, — сказала она, когда мы шли по школьному коридору. — Я много с ней разговариваю. Она не такая плохая, как я думала.