Альбом у него был такой. На первой странице -- сплошные виньетки и надпись: "Слава Советским Вооруженным Силам!" На следующей -- вырезанный из "Советского воина" плакат времен гражданской войны: "Ты записался добровольцем?" Под плакатом приклеена подлинная повестка. На следующих страницах -- фотографии: Мазаев с автоматом, Мазаев со снарядом, Мазаев в окружении земляков, Мазаев на плацу... Были еще какие-то "фотки", но самая умора дальше: фотография очень хорошенькой девушки и письмо, начинавшееся словами: "Дорогой, любимый Антон!" Весь юмор в том, что за два года -- это знала вся батарея -- Мазаев не получил от девчонок ни одного письма, но, главное, имя "Антон" было явно и неумело переправлено из имени "Андрей". Любовную страницу украшали виньетки с целующимися голубками.
В довершение ко всему он оказался любителем поэзии. Из каких журналов и книг взялись эти стихи, не знаю. Одно, помню, заканчивалось:
Мир на белом свете будет -
Я страну свою люблю.
Спи, Отчизна, спите, люди,
Потому что я не сплю!
Я попытался представить себе неспящего Мазаева и захохотал: с койки его обычно поднимала только крупнокалиберная ругань прапорщика Высовня. Мой работодатель, который к смеху-то вообще относился подозрительно, услышав, как я потешаюсь над его альбомом, влепил мне такую затрещину, что теперь на вопросы врачей, имел ли травмы черепа, отвечаю уклончиво.
Первое время все эти мелочные приготовления, споры до хрипоты, в чем лучше прийти -- в "парад-ке" и ботинках или в "пэша" с белоснежным подворотничком и сапогах -- казались мне смешными. Главное -- дождаться, а там какая разница, в чем ехать домой, лишь бы домой! И только теперь мне стало понятно, что преддембельская суета идет не от дурацкого щегольства, вернее, не только от него, а от стремления заполнить, заглушить томление последних месяцев, которые тянутся, тянутся и не кончатся, кажется, никогда.
Но есть у меня и другая версия. Однажды ты начинаешь понимать, что скоро нужно будет уходить из этого городка, знакомого до выбоин на асфальте, уходить от друзей-однополчан, от командиров, уходить в ту, былую жизнь, где у тебя пока нет места. И мне кажется, что вся наша альбомно-чемоданная суета -- только способ заглушить чувство неуверенности, облегчить расставание с армией, ставшей если не родным, то очень привычным домом... Вы скажете, что две эти версии противоречат друг другу. Возможно, но ведь и душа солдатская все-таки посложней, чем передовые статьи в нашей газете "Отвага".
В минуту глупой откровенности я пытался растолковать свои теории Зубу, но он угрюмо выслушал меня и обозвал идиотом, потому что, имея земляка в типографии, я собираюсь оформлять дембельский альбом общедоступными плакатными перьями. Другое дело -- настоящий наборный шрифт! Разумеется, в тот раз я, не задумываясь, послал ефрейтора к чертям собачьим, но теперь... Теперь придется соглашаться и шлепать на поклон к Жорику Плешанову, чтобы выручить этого бунтаря-доходягу Серафима Елина.
Отправившись искать Зуба, я сначала заглянул в штаб дивизиона, чтобы прихватить и свой альбом, хранящийся в шкафу вместе с карандашами, кистями, красками, тушью, рулонами бумаги.
Наш дивизионный штаб состоит из большого, заставленного казенной мебелью холла и трех кабинетов, принадлежащих соответственно комдиву, отбывшему в отпуск, начальнику штаба и замполиту. Две первые комнаты были заперты и даже по случаю воскресенья опломбированы, а вот из кабинета замполита сквозь неплотно прикрытую дверь доносился разговор, и прелюбопытнейший. Разумеется, я не стал вставлять ухо в щель, мне и так все было слышно. В конце концов я принимал присягу и умею хранить военную и государственную тайну.
-- Послушай, Уваров, ты сам в батарее порядок наведешь или тебе помочь? -- сурово спрашивал замполит.
-- Товарищ майор, я же вам доложил,-- раздраженно объяснялся наш комбат,-- ничего не случилось, просто молодые устроили возню... Защитнички!
-- А "старики" полезли разнимать?--иронически осведомился майор.
-- Да, мне так доложили.
-- Удивительное дело: у всех молодые как молодые, а у тебя какие-то игрунчики! То синяк под глазом, то пуговицы с мясом выдраны, то чья-нибудь мамаша пишет мне душераздирающие письма и грозится министру обороны пожаловаться... Неужели ты всерьез думаешь, что дисциплину в батарее можно при помощи "стариков" держать?
-- Виктор Иванович, а неужели вы думаете, что приказами сверху можно вытравить то, что у солдат в крови... Я считаю так: если "дедовщина", несмотря на всю борьбу с ней, существует, значит, это нужно армии, как живому организму. Так везде...
-- Значит, стихийное творчество масс?
-- Да, если хотите... Умный командир не борется со "стариками", а ставит неуставные законы казармы себе на службу...
-- Умный командир -- это ты?
-- Во всяком случае, за порядок у себя в батарее я спокоен. Это -главное. А пуговицы можно пришить.
-- Можно. А вот как вернуть парню-первогодку веру в командирскую справедливость? Или пусть себе вырастает в держиморду, а потом наводит в батарее террор?
-- Дисциплину! -- поправил настырный Уваров.
--Террор! И поверь моему опыту, эти заигрывания с казарменной "малиной" плохо заканчиваются... И для солдат, и для офицеров...
-- А я-то думал, у нас просто откровенный разговор!
-- Он и был откровенным. А теперь -- официальная часть. Я, товарищ старший лейтенант, очень уважаю генерала Уварова, но в академию, считаю, тебе еще рановато! Это во-первых! Второе: послезавтра собрание, и я хочу тебя предупредить, что самых резким образом поставлю вопрос о состоянии политико-воспитательной работы в шестой батарее. Третье: пришли ко мне Елина! Прямо сейчас...
-- Есть.
-- И еще один вопрос... Может быть, некстати.. Вы помирились с Таней?
-- Так точно! -- отчеканил комбат.-- Разрешите идти?
-- Идите...
Кипя так, что из-под фуражки вырывались струи пара, старший лейтенант выскочил из кабинета и остолбенел, уставившись на меня. Но я смотрел на него совершенно пустыми глазами, как разведчик, работающий по легенде "немого". Решив, видимо, что мне ничего не было слышно, Уваров хлопнул дверью и вылетел на улицу, следом за ним, сжимая под мышкой альбом, выбежал и я.