И снова -- хохот.
Наконец принесли письма. Больше всех, как обычно, получил Шарипов -четыре! Зуб, не получивший ни одного, раздраженно заявил, что у Камала весь кишлак -- родственники, даже ишаки.
Нисколько не огорченный отсутствием писем, я заскочил в бытовку, полюбовался на себя в зеркало, взял из тумбочки книжки и уже видел, как поднимаюсь по скрипучей лестнице в библиотеку, но вдруг перед казармой появился Уваров. Он был в штатском -- отличных вельветовых джинсах, замшевой куртке -- и вел за руку дочку, четырехлетнюю Лидочку. Подобные явления в части не редкость: офицеры живут рядом, в полукилометре от казарм, и прогуливаются иногда в сторону вверенных им подразделений, сочетая моцион с проверкой обстановки.
Разумеется, ребенка сразу же подхватил подхалим Цыпленок и принялся подбрасывать вверх, приговаривая: "Гоп-чуки, гоп-чуки!" Лидочка, выросшая в военном городке и привыкшая к вниманию рядового состава, смотрела на мучителя кротко и обреченно. Комбат поинтересовался у Титаренко, как дела, сообщил, что послезавтра ожидается учебная тревога, потом исподлобья глянул на меня с Зубом:
-- Пойдемте. Поговорим.
Оставив дочь на руках чадолюбивого каптерщика, Уваров направился на середину нашего батарейного плаца, мы поплелись следом. Неожиданно комбат остановился и, резко обернувшись к нам, спросил:
-- Так что произошло с рядовым Единым? Зуб засопел и побагровел. Я молчал.
-- Я вас спрашиваю, ефрейтор Зубов.-- Комбат шевельнул резко вырезанными ноздрями. Если Уваров переходил на "вы", это означало одно: он в бешенстве.
Я смотрел на модные, ослепительно белые штиблеты комбата. Мне всегда нравились его щеголеватость, азартность, умение завести ребят. И все-таки мне кажется, он не до конца понимает, что командует живыми людьми, каждый из которых ревностно следит за любым командирским шагом, дает ему ежеминутную оценку. Вот и сейчас, присматриваясь к комбату, одетому во все цивильное (а форма делает человека старше, мужественнее, что ли), я по-настоящему почувствовал, какой он молодой... Старше нас лет на пять-шесть!
-- Что у вас, товарищ ефрейтор, произошло с рядовым Единым? -- грозно повторил Уваров.
-- Я его не трогал...
-- А пуговицы у него сами собой отлетели? -- ядовито усмехнулся комбат.
Зуб мстительно поискал глазами Едина.
-- Ну так вот,-- подытожил старший лейтенант.-- Не умеешь молодых тихо воспитывать, я буду тебя воспитывать. Три наряда вне очереди.
-- Есть три наряда вне очереди,-- угрюмо повторил Зуб.
-- Домой собираешься? -- Комбат иронически оглядел ефрейторскую стрижку.-- К последней партии отрастут в самый раз!
Зуб дернулся и уперся взглядом в землю. Поехать с последней партией -самое большое наказание для "старика". Это значит -- прибыть домой на месяц, а то и на полтора позже, чем другие. О таком даже думать невозможно!
-- А ты, Купряшин,-- дошла очередь до меня,-- не делай вид, будто тебя ничего не касается. В расчете -- бардак, а его из библиотеки за уши не вытащишь. Ты меня понял?
-- Не понял, товарищ старший лейтенант.
-- Поймешь,-- пообещал комбат.-- Кругом! Мы повернулись по-уставному, сделали несколько шагов и остановились, дожидаясь, пока Уваров отберет у Цыпленка окончательно утомленную Лидочку и нервным шагом покинет плац. Все это время Зуб раскалялся, как кусок железа на углях, так что к моменту, когда комбат скрылся из виду, ефрейтор был уже весь белый и шипел.
-- Ну, гадина, ну, стукач! Убью! -- заорал он наконец.
Я рванулся следом за ним, пытаясь на ходу объяснить: Елин не жаловался, комбат сам все понял или ему капнул кто-то другой; я даже попытался схватить Зуба за руку, но он оттолкнул меня в сторону и так дернул ничего не понимающего Едина за ремень, что тот чуть не переломился, а его пилотка отлетела далеко в сторону.
-- Ну... ну, салабон,-- сказал, задыхаясь от ненависти, ефрейтор.-- А я его еще пожалел... Крыса его бортанула! Ай-ай-ай! Так тебе, гаду, и надо!
В подобных случаях пишут: "Его словно что-то толкнуло",-- но меня в самом деле будто толкнуло, и я с такой силой вклинился между Зубом и Елиным, что оба отскочили в стороны.
-- Не трогай его! -- заорал я.
-- Ты что, обалдел? -- опешил ефрейтор и тут же шарахнул меня в челюсть.
Споткнувшись о лавочку, я кувырком полетел в кусты, росшие вокруг курилки. Земля рванулась навстречу, точно конец незакрепленной доски. Удар был несильный, и тотчас, вскочив, я засветил Зубу кулаком в живот, а после того, как он присел от боли, еще -- по затылку. После проделанного я вдруг на мгновение воспарил над землей, а затем довольно грубо был отброшен в сторону. Это Титаренко вмешался в наш честный поединок и, взяв меня за шиворот, дал команду: "Брэк!" И, надо сказать, чрезвычайно своевременно, потому что, одетый, как на парад, лейтенант Косулич с повязкой дежурного уже направлялся к нам, чтобы построить и увести солдат, идущих в кухонный наряд. Сквозь очки он поглядел на бурно дышавшего Зуба добрыми глазами и спросил:
-- Боролись?
-- Вся жизнь -- борьба...-- ответил я за ефрейтора, закрывая пальцами царапину на щеке.
Слава богу, командир взвода не видел нашей схватки, а то бы сидеть нам "на губе" в отрезвляюще-прохладной комнатушке с местом для заслуженного отдыха, похожим на маленькую деревянную сцену.