-- Дай-ка я теперь скажу,-- прервал тишину Чернецкий.-- Сначала -- о Зубе... Знаешь, Саня, ты не обижайся, но в тебе столько злобы накопилось, такие стратегические запасы... Ты уж постарайся -- распределяй равномерно между всеми молодыми. Я Купряшина поддерживаю: что ты в Елина вцепился! Доведешь парня до точки, потом будешь, как тот мордоворот на суде, "мамочка!" орать... И мы с тобой влипнем.
-- Значит, опять я виноват! А ну вас всех...-- Зуб с грохотом рванулся к двери.
-- Сядь! -- вернул его на место Титаренко.-- Сам разговор начал -теперь слушай!
Дожидаясь, пока восстановится тишина, Чернецкий катал из мякиша серые горошины и вслед за единицей стал выстраивать ноль.
-- Несколько слов о моем друге Купряшине,-- наконец продолжил он.-Скажи мне, Леша, скажи честно: против чего ты борешься? Чего ты хочешь? Елина защитить или всех "стариков" как класс уничтожить?
-- Я хочу справедливости!
-- Какой?
-- Что значит -- какой? -- не понял я.
-- А то и значит,-- с готовностью объяснил Чернецкий.-- На словах у нас одна справедливость, а в жизни -- совсем другая! Ты думаешь, люди на "стариков" и "салаг" только в армии делятся? Ошибаешься. Разуй глаза: эти на работу пехом шлепают, а те в черных бугровозах ездят, эти в очередях давятся, а те в спецсекциях отовариваются, эти... Или вот пример: меня из института, дело прошлое, за прогулы поперли -- заигрался в любовь с одной лялькой. А сынок председателя горисполкома даже на сессиях не показывался, однако окончил институт с красным дипломчиком и за границу стажироваться поехал... Выходит, он -- "дед", а я -- "сынок". Вот так! Запомни, Купряшин: там, где появляются хотя бы два человека, сразу встает вопрос -- кто командует, а кто подчиняется. У соседей два подразделения из одного призыва сформировали. Так там молодые сами свои порядки устанавливали; кто здоровее, тот и "дембель".
Я сидел и ошалело смотрел на Валерку, развернувшего передо мной целую неуставную философию, а ведь это был тот самый парень, который всего год назад изображал гудок в излюбленном казарменном представлении, которое называется "дембельский поезд". Делалось это так: рядовой Мазаев блаженно возлежал на койке, а несколько молодых раскачивали ее с ритмичным перестуком, создавая полную иллюзию мчащегося вагона. Другие "салаги" мотались под окном, размахивая зелеными ветками, и обозначали убегающий дорожный пейзаж. Валера через равные промежутки времени рожал протяжный железнодорожный звук. А я был свежим встречным ветерком...
-- И последнее,-- помолчав, прибавил Чернецкий.-- Я допускаю, Лешенька, что "стариковство" идет вразрез с твоими нравственными принципами. Я уважаю твои убеждения, но тогда у меня вопрос: как жить дальше? Если ты не будешь "стариком", придется быть салагой, третьего не дано. Вольные стрелки только в сказках бывают... Подумай хорошенько! На этом, полагаю, можно закончить нашу профилактическую беседу. Все-таки праздник сегодня!
Чернецкий замолчал, хмыкнул и снова стал катать хлебные дробинки.
-- Ты будешь говорить? -- спохватившись, спросил меня Титаренко, за долгим монологом он совершенно забыл о своих председательских обязанностях.
Говорить... В розовощеком детстве я очень любил смотреть телевизор, особенно взрослые фильмы, где постоянно кто-то с кем-то спорил. Конечно, мне были непонятны причины их разногласий, меня волновало другое: кто прав? Я спрашивал об этом отца, он, не задумываясь, указывал пальцем на мечущийся по экрану серо-голубой силуэт и объяснял: вон тот! Тогда у меня возникал другой вопрос: если "вон тот" прав, то почему же этого никак не хотят понять другие люди из телевизора? Почему? С возрастом я понял: мало знать истину, нужно еще иметь луженое горло, никогда не лопающееся терпение и крепкую, как нейлоновая удавка, нервную систему...
-- Ребята,-- с соглашательской гнусавинкой заговорил я, обводя взглядом "стариков",-- пусть каждый из нас останется при своем мнении... Пусть! Но ведь нужно быть человеком независимо от того, сколько ты прослужил. Знаете, у меня все время не идет из головы рассказ замполита о тех "дембелях" из Афгана...
-- Ты еще Олега Кошевого вспомни! -- осклабился Зуб.
-- Заткнись, кретин,-- взорвался я, понимая, что все порчу, но остановиться не мог.-- Тебе, как человеку, про Елина рассказали, а ты что сделал, подонок?!
-- А что Елин сделал?--передразнил ефрейтор.-- Бегал жаловаться замполиту!
-- Кто тебе сказал?
-- Видели...
-- За стукачество наказывать надо! -- сокрушенно покачал головой Шарипов.
-- В самом деле, Леха, такие вещи прощать нельзя! -- поддержал Чернецкий, отрываясь от хлебных шариков.-- Чтоб другим неповадно было!
-- Пусть только из наряда вернется! -- Зуб стукнул ребром ладони о табурет.
И я понял, что теперь нужно спасать не абстрактную идею казарменного братства, а конкретного рядового Елина с редким именем Серафим.
-- Он не жаловался. Это точно! -- твердо сказал я.
-- Откуда же комбат все знает? -- ехидно поинтересовался Зуб.
-- А ты думаешь, у комбата мозгов нет, и он не догадывается, кто больше всех к молодым лезет?
-- А почему же Уваров раньше молчал?
-- А ему так спокойнее: ты молодых держишь, он -- тебя, и полный порядок. Только вот накладочка вышла: замполит засек, как Елин выдранные пуговицы пришивал... Понял?
-- Понял! Ты сам комбату и настучал!
-- Что-о?!
-- Малик видел, как ты в штаб бегал! -- торжественно сообщил Зуб.
Повисла тяжелая, предгрозовая тишина. Хорошо телевизионным героям, они в конце концов доказывают свою правоту, в крайнем случае дело заканчивается оптимистической неопределенностью! А что делать мне? Оправдываться, суетливо пересказывать разговор Уварова и Осокина, а потом снова уверять, что Елин не ябедничал... Можно... Но мной овладела какая-то парализующая ненависть ко всему происходящему, какое-то черное равнодушие...
-- Леха, почему ты молчишь? -- тревожно спросил Чернецкий.-- Зачем ты ходил в штаб?
-- Стучать,-- коротко и легко ответил я.
-- Ты соображаешь, что несешь? -- медлительно опешил Титаренко.