Эрнесто стрельнул в мою сторону недовольным взглядом. Даже думала, что нагрубит, но нет, ответ всё-таки прозвучал более-менее вежливый.
— Она учится. Ей хочется получить интересное образование. Я же не деспот какой-то, чтобы сажать её дома — босую, беременную и на кухне, мол, щи мне вари, женщина, и думать забудь о собственных интересах и саморазвитии.
— А вас не пугает, что ваши дороги неизбежно расходятся?
«Чёрт, он сейчас подумает, что я клинья подбиваю...» — похолодела я, но было поздно — слово не воробей.
— Нет, — чуть помолчав, всё же ответил он.
— Вы так уверены в ней?
— Полина, — прищурился Эрнесто, — мне кажется, если человек сам выбрал себе кого-то, то как-то глупо запирать его дома или сажать рядом с собой на короткий поводок в надежде, что это избавит от гипотетических измен. Они могут случиться и дома, прямо у вас под носом. Они бывают даже в строго охраняемых гаремах, что уж говорить о европейских государствах с более свободными нравами. Не замок на двери удерживает от измен, а замок сердечный. Проблема в том, что его не проверить заранее и никак не укрепить в процессе. Это не мышца, которую можно накачать. У этого замка иная природа. А вообще, надёжность закрытой двери зависит не от замка, а от стен и самой конструкции входного портала, скажем так, от стрежня, от духа всего жилища. Если человек, его душевные качества — хлипкие и слабые, с дырами и щелями, сквозь которые свободно гуляет ветер, то какие бы засовы вы ни придумывали, какие бы дорогие двери ни устанавливали, всё бесполезно — вышибут при первой же возможности и обворуют вашу сокровищницу. И это в лучшем случае. А то ещё и нагадят там или сожгут всё дотла. И глупо обвинять одних воров. Виноваты всегда оба: и тот, кто ворует, и сам хозяин хлипкого жилища, где вы опрометчиво складируете свои сокровища.
Боль пронзила меня насквозь. Я отвернулась к окну, изо всех сил закусив внутренние стороны щёк, дабы не расплакаться.
Он рассказал именно то, что и произошло в моей жизни. В последнее время я научилась не вспоминать, как была разграблена моя сокровищница — мой первый брак, длившийся в течение четырёх лет. Господи, четыре года витать в облаках и обманах... верить на слово... ждать и надеяться... прощать... и видеть, как сквозь щели улетает моя женская сила, однажды доверчиво отданная в руки другому человеку.
Двойное предательство, уже однажды уничтожив меня и похоронив со словами: «Не бывает большей лжи», вновь тянет ко мне свои ядовитые щупальца. Этот ненасытный монстр во что бы то ни стало вознамерился проучить меня за дерзкие клятвы, в сердцах брошенные в мировое пространство:
«Я никогда не посмотрю в сторону женатого мужчины! Никогда не причиню невыносимую боль другой женщине, верящей, любящей, ждущей... Никогда не позволю ей испытать то, через что прошла сама».
Сколько мне потребовалось времени, чтобы хоть как-то восстановиться? Почти вдвое больше по временной шкале и несоизмеримо больше по душевным затратам.
Все психотерапевты, которые пытались вытащить меня, твердили практически одно и то же: я должна полюбить саму себя, должна простить и научиться смотреть на ситуацию отстранённо, должна понять, что я — не придаток, не бесплатное приложение к тому, кто меня предал, а самостоятельная личность, идущая своим неповторимым путём...
Господи, они вообще себя слышат?!! Простить? Да как, как такое можно простить?! Боль от этого всё равно никуда не денется, такое не забудется и не растворится в памяти, не исчезнет.
Выйдя замуж в восемнадцать лет, я уже к двадцати двум годам оказалась сломанной, разрезанной на множество частей и выброшенной за черту нормальной жизни молодой женщиной. Чтобы собрать себя воедино, склеить все эти кровоточащие сердечные осколки, я потратила семь долгих лет.
Нет, я не жила эти годы. Скорее, существовала в некоем зазеркалье, где мне ежедневно устраивали показы одного и того же мучительного фильма. Повторы, по идее, должны были бы притупить боль. Но это только в теории, а на практике всё происходило с точностью до наоборот.
Задыхаясь в этом адском пекле, я упрямо поднималась с колен, но не из-за жажды жизни, как полагали всевозможные лжеврачеватели. Нет, никакого желания жить в изуродованном, перевёрнутом мире у меня уже не осталось. Я просто хотела доказать своим никчёмным существованием, что возможно жить и не причинять никому боли; жить так, чтобы твои белые одежды не пачкали чужие — тёмные.