Как скоро выяснилось, это совершенно невозможно. Так или иначе, я всё равно причиняла боль хотя бы тем, что не желала примерять платье с чужого плеча и сапоги с чужой ноги; не желала рядиться в испачканные одежды чуждого мне фасона; не желала прощать и понимать то, что моя душа была не в силах принять.
Одиноко ползая в потёмках по жгучим углям, я превращала свою исковерканную душу в пепел; я надеялась, что она отлетит, но нет — она крепко сидела в тщедушном теле — униженном, растоптанном, осквернённом и противном мне самой. Я ранила руки о собственные острые слёзы и кровавыми ладонями старалась отгородиться от мира, но он настигал меня снова и снова. И вот теперь мир показывал мне всё ту же ситуацию, но уже с другого ракурса, терпеливо обучая... и давая возможность испить всю горечь до самого дна... Зачем, кому нужна эта изощрённая пытка?.. Неужели мне самой? Я не верю в это, ибо подобного извращения не существует в природе. Здоровое дерево не начнёт рубить само себя.
Столько лет прошло, а я до сих пор не могу заставить себя позвонить матери. Их дочка — моя младшая сестра, судя по фотографиям, которые мне с настойчивостью садистки из концлагеря каждую неделю шлёт родная мамочка, — очаровательная малышка. Дитё, не виноватое ни в чём, рассматривает мои фотографии, сравнивает меня с собой... учит стишки в подарок своей старшей сестричке, которую мечтает увидеть...
Мама не нарадуется на неё и говорит, что Регина очень похожа на меня: тот же овал лица, блондинистые кудрявые волосы, но губы и глаза — его.
Губы, что лгали мне, и глаза, что лили искажённый свет.