Граф подносит руку блюду — и я уже знаю, что увижу под крышкой вовсе не утку с яблоками. Скорее, я бы поставила на отрубленную голову. Сжимаю пальцами салфетку. В горле пересохло.
Он приподнимает крышку блюда, и я вижу… Лучше бы это была отрубленная голова. Там лежит лист бумаги — ксерокопия моего свидетельства о рождении. Хорошо, что электричество не работает, Граф не может заметить, как побледнело мое лицо.
— Блюдо еще теплое, — со злорадством произносит он. — Доставлено курьером четверть часа назад.
Я делаю глоток из бокала. Промакиваю салфеткой уголок рта.
— У меня же есть кольцо с отпечатками ваших пальцев, — продолжил Граф. — Дай-ка, подумал я, покажу его одному своему приятелю. Представляете мое удивление, когда я обнаружил, что имя-фамилия-отчество, заявленные в вашей анкете, не совпадают с реальностью ни в одном пункте.
Молчу, опускаю взгляд. Почти не слышу Графа — пытаюсь осознать, чем мне грозит это разоблачение. Он может догадаться. Может копнуть…
— Волнуетесь? Понимаю, — сопереживающим тоном продолжает Граф. — Ведь о полиции вы знаете не понаслышке.
— Это была самозащита, — выдавливаю я.
— Только обидчик нападал на вас словами, а вы разбили ему нос.
— Слышали бы вы эти слова! — негодую я, но тотчас же напоминаю себе, где нахожусь. — Граф, вы же открыли мне дверь, значит, дали еще один шанс. Позвольте мне им воспользоваться.
Он садится за стол напротив и делает неопределенный жест рукой. Наверное, это согласие. В противном случае, думаю, жест был бы вполне определенный.
И я продолжаю свой рассказ — в полутьме подрагивающих свеч. За сервированным столом без еды. Перед человеком, который столько жизней пустил под откос! И теперь собирается сделать это снова.
Глеб сидел в плетеном кресле, попивая вино из бутылки. Он сделал лишь пару глотков и теперь раздумывал, продолжать ему или нет.
Лето закатывалось. Днем временами еще нещадно палило, но вечера стали прохладными.
Глеб смотрел на реку. Она лениво поблескивала в последних отсветах солнца, будто и не вода была, а кисель. Поднимался туман.
День выдался трудным и муторным. Глеба выматывало постоянное ожидание Ланы и еще чего-то, что он и сам не мог точно назвать. Все казалось зыбким, неопределенным, неустойчивым, будто во сне. Он словно только сейчас осознал, как сильно изменится его жизнь через пару недель, после переезда в другой город, который куда больше и ярче, чем этот. Сын собирался осуществить желание отца. А как насчет его собственной мечты? Почему в его сердце так глухо? Куда исчезло ощущение чуда, с которым он просыпался каждое утро? Почему даже то, что оно исчезло, больше не терзало душу? Он словно внезапно постарел…
Тоненько скрипнула калитка. Глеб словно и не удивился, когда во двор вошла Ксения, хотя не видел ее с той самой встречи в грозу. Едва заметно кивнул гостье. Поддержал взглядом, когда она оступилась на неровной плитке.
— Машина готова? — спросила Ксения, и ее голос оживил в Глебе воспоминания о ливне, ее волосах, запрятанных под куртку, о собственных дрожащих пальцах.
Он отставил бутылку, выпрямился. С приходом этой женщины кровь быстрее побежала по венам.
Почему пришла она, а не муж? Непонятно, нелогично.
— Краска еще не высохла, — ответил Глеб, прислушиваясь к звону в своем теле.
Ксения нахмурилась. Затем молча опустилась в соседнее кресло, откинула голову, прикрыла глаза. Они так и сидели — неподвижно, в тишине, — пока над лесом не потухла последняя розовая полоска.
Тогда Глеб сходил в дом за бокалами. Плеснул в оба. Один протянул Ксении. Она взяла, не глядя, машинально. Не чокаясь, выпили.
— Ненавижу, когда он пьет, — задумчиво произнесла гостья.
— Я… — Глеб кашлянул в кулак — голос показался глухим, хриплым, — …тоже.
— Поэтому и не пью, — Ксения сделала большой глоток и поморщилась.
— И я, — Глеб опрокинул в себя бокал.
Плеснул еще.
— Но сегодня особенный день, — она пригубила.
— И у меня.
— Достал. Ненавижу, — Ксения так просто произнесла последнее слово, будто говорила о вине — «сладкое», «теплое».