Знаешь, Иона, оказывается, до этого моего рождения, я уже проживал на Земле раньше, и это было в 19 веке. Вернее, родился в конце 19 века. Воевал на фронтах Первой Мировой, потом был плен. Я бежал. Вернулся в Россию, а тут революция… я и подался к себе в деревню, в Сибирь. Да-а, такая история. Потом воевал я за своих, деревенских, а потом замирились, вроде. Ну а после были лагеря, где я и помер от холода и бескормицы…
Суть, Иона, в том, что Душа наша – странник в этом Мире! Приходит она сюда – как велено ей, чтобы набираться мудрости, силы и красоты! А для того она помещается в тело земное, и задача её: не стать грязной тряпкой в услужении того тела! Оно, тело-то суть – животное! И желания у него такие, как и положено животному – скотские, да и чувства того тела – сильные, свирепые! Ка-ак с ими совладать? – неясно. Часто ить с первого раза и не получается. Придёт она, милая наша голубушка-бедолага, намучается здесь, натерпится: изваляют её в грязи и в похоти, да в непотребстве разном… и уходит она в обиде. Уходит туда, где Учителя ждут, чтоб там прижать её к своей груде! Обласкают-успокоют бедолажку, и станут обучать – как ей в следующий раз не быть осквернённой-униженной, как путь-дорогу пройти, да не изваляться в дерьме! Во-от, так-то, мил друг: непроста эта жисть, ох, непроста!
Но что хорошо тута: ежели ошибёшься раз-другой, так ничего у тебе и не потеряно… главное-то чтоб любить Бога и его Мир! Это обязательно! Ну и сколько можно… ну, скоко ты сможешь, стоко люби людей! Это самое тяжёлое. Их тяжело любить… Это я знаю… больно в них дерьма много…
Он замолчал, склонив голову набок, будто рассматривал что-то в уже потухшем костре, затем поднялся и выплеснув туда остатки чая, ушёл в избу. Но почти сразу, выглянул из двери и сказал:
– А у нас план есть на тебя, Иона… Ступай-ка сюда, обсудим…
И Дед рассказал, как они хотят его использовать. План был дерзкий и вероятность его выполнения казалась минимальной – Ион был ошеломлён. А Дед, наоборот, казался уверенным и спокойным. После разговора, он встал напротив Иона, взял его руками за плечи, и внимательно вглядываясь в глаза, тихо сказал:
– Времена такие, сынок. Суровые, страшные времена! Я даже и не знаю, бывают ли другие? И отцы наши, и деды, и их деды – все мы воевали! То с внешними врагами, то меж собой собачились за кусок – хуже псов – ей-богу! Представляешь, Иона, как мы выглядим в глазах Творца нашего, а? Я уже тут стал подумывать: а может, и не Он нас сотворил – уж больно нехороши мы! Ну да ладно, ничо тут не изменить! А ты щас давай отдыхай, Иона. К вечеру выступаем, идти будем скоро и без остановок… пока не дойдём. Вот и надо нам быть свежими…
Но Ион, выйдя к кострищу, ещё долго сидел на скамье, опершись локтями в колени и глядя в давно потухший костёр. Вереницы мыслей и эмоций кружились в голове. Иногда он переводил свой взгляд на долину, лежащую внизу живописным полотном, и тогда пытался рассмотреть, что происходит, в том месте, где ещё вчера находилось поселение, родное для Деда. Иногда переводил взгляд на склоны и альпийские луга, которые где-то там переходят в таинственные ледовые поля, которые он никогда не видел и, вероятно, уже никогда не увидит…