Нет, если схватить одного, остальные сразу узнают. Если они дураки, они попытаются добраться до своего корабля. А если умные – бросятся за помощью к Даттаму.
Собственно, кто сказал, что Даттам не знает, кого он привез с собой? Что эти люди не признались ему во всем в обмен на обещание невиданного могущества? Они могли перевербовать его, как когда-то Харсома. Бывший бунтовщик, продавший собратьев империи, – трудно ли ему продать империю новым хозяевам?
Нет, ему, Баршаргу, надо быть очень осторожным. Его знание – его единственное оружие. С чужеземцем можно шутить, с чужеземцем можно дружить – но ему нельзя задавать ни одного из тех вопросов, что крутились на языке у Баршарга.
Араван осадил лошадь, равняясь с неискусным всадником.
– В этом году оливки созреют на месяц раньше, – поднял руку в белой боевой перчатке Баршарг.
– А?
– Оливки. Их сажают вдоль дорог, чтобы от пыли плоды созревали быстрее.
Пыль, поднятая его всадниками, закрывала горизонт.
Сайлас Бредшо съездил в соседнюю деревню, купил там у рыбаков целый короб лещей и вернулся в Козий-Гребень.
В резном камушке, который сперли контрабандисты, много чего было: был передатчик, был и детектор. Бредшо уже вчера вычислил, что если копать до аварийного люка, лучше всего копать в ежевичнике – метра три. И еще вчера показалось, что корабль вроде цел.
Бредшо копал скоро, скинув серую куртку: на него так вчера поглядели из-за кафтана, что сегодня он сбежал в одежде батрака. Страх его прошел: Иршахчан со своей круговой порукой перехитрил самого себя, корабля никто не нашел, лагерь был разбит левее. Время от времени Бредшо выпрямлялся, чтобы утереть пот. День был в самом разгаре. Плясали в восходящем солнце хвосты на боевых веерах аравана Баршарга, визжала реквизированная свинья, страшно ухали барабаны и катилось по небу огромное, как колесо истории, солнце.
«Если, – думал Бредшо, – перевести действия Баршарга на наш язык, это вышло бы вот что: провозгласил независимость Варнарайна, раздал государственные земли в частное пользование и хочет установить в нем республику. Это, однако, опасное дело – заниматься переводами с вейского. К черту! Улететь, доложиться – и пусть специалисты переводят. Опять же они могут с переводом опоздать: история не всегда на сносях».
Бредшо повернулся спиной к далекому лагерю и продолжал копать. Он был уже по плечи в земле, когда кто-то сверху сказал:
– Да, если бы ты так свое поле копал, то верно бы его не упустил!
Бредшо поднял глаза: на краю ямы стояли трое в желтых куртках, и двое из них натянули арбалеты, а третий, с драной губой, подцепил и поволок к себе куртку с деньгами, с оружием.
– Хватит тебе, Хайша, народ обкрадывать, придется тебе на народ поработать, – продолжал Драная Губа.
Бредшо замер: его принимали за вчерашнего контрабандиста!
Его выволокли из ямы, скрутили руки, для назидания съездили соляного вора по морде.
– Я не контрабандист, – сказал Бредшо.
Драная Губа уселся перед ним на корточки и стал потрошить одежду, умело и сноровисто, как хозяйка чистит рыбу.
– Ага, – сказал стражник, – не контрабандист. Вот у меня донесение есть, от Туша Большого Кувшина: приемный мой отец, Хайша Малый Кувшин, поехал брать соль в Козий-Гребень. Вот у меня перед глазами человек, который копает в Козьем-Гребне укрывище, лопату с собой принес. Но он, видите ли, не контрабандист. Так чего же ты тут копаешь, мил человек?
Тут Драная Губа замолк, потому что вытащил из куртки отличный кинжал с серебряной насечкой, с двумя рубинами в рукоятке, а потом мошну, шитую золотой гладью, с золотыми государями и желтыми бумажками. Сыщик пересчитал деньги, оглядел куртку, положил кошелек в рукав и спросил:
– Убил кого, аль ограбил?
Еще раз вытащил кошелек.
– А работа-то храмовая.
Другой стражник сказал:
– Похоже, что он тут не для мешка готовил место, а для человека.
Поглядел безумными глазами на золото и прибавил:
– Прямо как для себя и готовил!
– Так ты что тут делаешь? – спросил Драная Губа.
Бредшо облизнул губы и ответил:
– Что храму надо, то и делаю.
– Храму?! – сотник беспокойно завертел головой. Страшные времена наступали в Варнарайне, и ходили такие слухи, что чиновников теперь будут назначать не из столицы, а из храма.
Бредшо прикрыл глаза и зевнул. Руки, скрученные за спиной, совсем онемели.
– Господин Арфарра и господин Даттам оставили меня в посаде Небесных Кузнецов, и будьте уверены, вам не поздоровиться от моей пропажи или ареста. Кошелек, однако, можете забрать себе: за хорошую службу и молчание.
– Складно врешь, – сказал Драная Губа. – Ладно, убирайся быстрей.
И потянул, распуская, кожаный ремень у запястий.
– Ну что, поймали вора? – раздался еще один голос, и на поляну вышли человек в парчовой куртке и еще один стражник.
– Ах, чтоб тебе! – дохнул на ухо Бредшо ярыжка. – Вечно принесет, когда не надо!
Драная Губа сказал:
– Так точно, поймали! – И тихо шепнул: – Смотри, Малый Кувшин. Не скажешь про кошелек – пособлю. Скажешь – придется и за убийство отвечать.
Через полчаса Бредшо, привязанный к шесту и с кляпом во рту, чтоб не кричал всякого, ехал в лодке в столицу на опознание. Сзади, но в пределах слышимости, стражники тихо обсуждали:
– Надо было его быстрее кончить да обобрать, пока господин сотник не пришел.
– Ну да, а если он и вправду храмовый?
Поместье господина Даттама располагалось милях в двадцати от столицы, чуть в стороне от главного тракта; земли принадлежали храму Шакуника. Храм – владел, Даттам – заведовал. Притом храму, согласно кадастру, принадлежала не усадьба, а озеро, с которого податей не возьмешь: и не мастерские, а амбары на берегу озера. Прямо как в сказке: глядит маленький Хуш и видит – Озеро, ныряет – а это Дворец.
На пристани разгружали баржи; Ванвейлен с облегчением увидел своих людей целыми и невредимыми. Но Даттама в поместье не было, – он отдал распоряжения и ускакал в столицу.
Ванвейлен, вслед за Баршаргом, с любопытством прошел в усадьбу. Все было обставлено с вызывающей, невиданной им еще здесь роскошью, а сама усадьба была окружена крепкой каменной стеной: Дом понемногу превращался в Замок. Стена защищала не столько от врага, сколько от постановления об аресте, и не столько от постановления об аресте, сколько от народного гнева.
Лепные колонны переходили в расписанные потолки, и в главной зале, там, где по обычаю полагается стоять богам, Ванвейлен увидел огромные механические часы, с золотым маятником, выполненным в форме косы, и двумя богами, почтительно поддерживающими филигранный циферблат.
Управляющий склонился перед ними до земли.
– Господин Даттам не ожидал вас так скоро, – сказал управляющий. – Он оставил усадьбу в полном вашем распоряжении. Вы переночуете здесь или поскачете в столицу?
Полководец в кровавом кафтане и белом плаще, прищурясь, глядел мимо приказчика на косу маятника.
– Объявите привал, – обернулся Баршарг к окружавшим его командирам, – мы накормим людей и пойдем дальше; а я тем временем хотел бы осмотреть заводы. Чужеземец, вы со мной?
Приказчик не посмел отказать.
За каменной стеной, отгораживавшей узорчатые беседки и резные флигеля, начинался длинный речной затон, и на другом берегу шли склады, красильни и несколько длинных красных амбаров с прорубленными окнами: шерстяная фабрика.
Работа кипела. Завод шипел и вздрагивал, как мягкое звериное брюхо. Умирала в реке отравленная анилином рыба, и свалявшаяся пена билась по краям отмелей. В цехах плавала шерстяная пыль, разъедая руки ткачей и лишая их мужской силы, и близ шипящих чанов с мездряным клеем бабы с распаренными глазами шлихтовали нити основы.
Только тут Ванвейлен увидел последнее звено затеянной Даттамом производственной цепи. Первой было королевство, где только и могли пасти овец и лам, – в империи всякая попытка согнать крестьян с земли, превратив ее в пастбище, неминуемо окончилась бы одним из страшных крестьянских бунтов, один из которых возглавил – и которых так боялся – сам Даттам, да и населены варварские горы были не в пример реже.