А вот почему:
– Как на небе, так и на земле. Чем больше богов – тем изобильней. Так и с правителями: был один смертный бог, стало впятеро больше.
Ванвейлен доскакал до управы наместника, изукрашенной малахитом и яшмой, и увидел, что десять ее сторон одинаковы, как десять месяцев, а триста пятьдесят восемь окон не похожи одно на другое, как не похож день на день.
На площади перед управой лежало озеро, Серединный Океан, и в нем виднелось сразу два дна: узорные мраморные плиты и голубое небо с облаками.
На площади шла потеха: покойника накормили, теперь полагалось его рассмешить; люди ходили по воздуху на веревке, и накрывались ушами, как лопухом, бегали медведи и львы, ручные, как в яшмовом веке, и спустились с неба боги, которые есть не что иное, как слова справедливых постановлений.
Улицы были запружены безоружным народом, «парчовыми куртками» и вооруженными до зубов конниками в алых доспехах.
А в распахнутых воротах управы стоял каменный государь Иршахчан, ростом со статую Свободы, и смотрел вниз. Ванвейлен поднял голову и стал глядеть на государя с головой мангусты.
– Что ты хочешь сказать, – разозлился Ванвейлен, – что империя – худший государственный строй, не считая всех прочих?
Ему стало страшно. «Если в это готов поверить я, – подумал он, – то какой спрос с Арфарры?»
Крик в толпе, казалось, утроился, – Ванвейлен понял, что это приветствовали аравана Баршарга. «Этот чиновник не верит ни в одно слово, которое говорит; он плоть от плоти и кровь от крови империи; он еще ограниченней, чем Арфарра, в его голове дикая смесь науки и астрологии, и все, что он обещает – это демагогия». Но у революции есть забавное свойство – превращать демагогию в реальность. Особенно если тому способствует небо и его посланцы.
Ванвейлен нащупал пистолет. «Сейчас он пройдет мимо меня, – подумал он. – Потом – взойдет по лестнице управы. Потом – пойдет по наружной галерее. Потом я застрелю его, и он, наверное, упадет прямо вниз, к статуе Иршахчана. В наружной галерее он уже будет без телохранителей, и в полуденном солнце среди воды и окон никто не увидит выстрела». Ванвейлен нервно облизнул губы. «Все воспримут это как знамение», – с ужасом подумал он.
Бредшо – слабак, что бы с ним ни сделал Баршарг.
В этом мире не было ни одного человека, который увидел бы в них что-то, кроме способа получить власть и перерезать глотки всем конкурентам, – а получи они власть сами, то что? Памятник Иршахчану можно снести, можно поставить новый – освободителям со звезд, а душу – душу народа как переделаешь?
«Этот мир пропах Иршахчаном, – подумал Ванвейлен, – от чиновника до крестьянина». Ну, заведут здесь космодром и демократию, а как заведут – найдется охотник объяснить народу всю правду про иностранных эксплуататоров, которые нефть – выкачивают, уран забирают, а взамен приносят чуждое народному духу. И окажемся мы, впридачу ко всем нынешним диктатурам, нос к носу с какой-нибудь нововейской империей, восстановившей справедливость в масштабе планеты и теперь порывающейся восстановить ее в масштабе Галактики».
Толпа с ревом колыхнулась вперед, ловя зерно и медные монеты, – араван Баршарг, в алых доспехах и белом траурном плаще, проходил мимо. Рядом с Ванвейленом он поднял руки и оборотился, улыбаясь. Ванвейлен побледнел: на него снова глядел Марбод Кукушонок.
То есть, опять-таки, не совсем Кукушонок. Баршарг был лет на пятнадцать старше, и белокурые его волосы были тронуты сединой, и империя смыла улыбку с его лица, и глаза его были мертвые, другие.
Другие, ибо араван Баршарг, без сомнения, никогда бы не устроил жертвенного костра из оружия, захваченного в битве, дабы не отдавать этого оружия своему начальнику, – а Марбод Кукушонок, без сомнения, никогда бы не стал на черном рынке торговать зерном в обороняемом им городе. Но схожи они были удивительно. Действительно, род Белых Кречетов.
Араван Баршарг уже шел по наружной галерее, высоко и далеко, махая руками. Ванвейлен разжал рукоять пистолета.
– Ты чего не кричишь?! Кричи – государев потомок! – сказал рядом кто-то.
«Боже мой! – подумал Ванвейлен. – А ведь государь Иршахчан тоже из рода Белых Кречетов…»
Баршарг исчез меж колонн. Огромные узорные ворота управы стали тихо-тихо закрываться.
– Ур-ра Белому Кречету! – вместе с другими закричал Клайд Ванвейлен.
Через четверть часа Ванвейлен стоял у девятых, малых ворот управы.
– Меня прислали к господину Даттаму, – сказал он, показывая жетон.
Стражник усмехнулся и подобрался: жетон-то у человека был, но – ни правильных слов, ни курьерского знака.
– А кто тебя прислал? – облизнувшись, спросил он.
Ванвейлен подумал и сказал:
– Янни, дочка наместника.
– А, – заколебался стражник, – а мне-то что с того?
Ванвейлен задумался и полез в рукав.
– А правду говорят, – сказал стражник, – что бумажных денег скоро не будет?
Ванвейлен вытащил из рукава серебряный «омень».
Стражник выразительно закрыл глаза.
Через двадцать минут Ванвейлен разыскал одного из секретарей Даттама. Тот очень удивился.
– Мне надо поговорить с членами совета.
Секретарь улыбнулся.
– Там, видите ли, обсуждают важные дела, господин Ванвейлен. Подождите.
– Несомненно, – сказал Ванвейлен. – Там обсуждают очень важные дела. Я, однако, боюсь, что о самом важном деле араван Баршарг забудет доложить сегодня совету. И хотел бы исправить его оплошность.
Секретарь покачал головой.
– Позовите господина Даттама. Скажите, что это вопрос его жизни и смерти.
Секретарь прошел через ряды стражи и вернулся с отказом.
Ванвейлен кивнул и пошел назад. Прошел две комнаты – свернул в пустую анфиладу, пробежал через парадный кабинет наместника и увидел скучающего стражника у выхода на широкий балкон.
– Эй, назад! – сказал стражник, когда Ванвейлен шагнул к балкону.
Ванвейлен засадил ему кулаком в переносицу, и стражник тихо сполз на пол.
Пятеро опекунов несовершеннолетнего сына Харсомы собрались в центральной зале обсудить последнюю волю экзарха и последний указ государыни Касии. Указ сулил Варнарайну власть законного государя, справедливых чиновников и законы Иршахчана.
Баршарг вошел в зал заседаний последним, – четверо опекунов поспешно встали, кланяясь ему. Маленького государя в зале не было, мальчик, наверное, где-то спал или играл с шариком.
Наместник Рехетта начал разговор с упрека:
– Вы поторопились разделить государственные земли, даже не посоветовавшись с нами!
Баршарг ответил:
– У людей не должно быть пути назад. Если бедняк захватил земли империи, а богач нарушил ее законы – ни один из них не изменит нам.
Баршарг смял бумагу с государевым указом и оглядел членов совета.
– Господа! Мы все в прошлом не очень-то любили друг друга, но теперь наша единственная возможность уцелеть – это быть заодно, как пять пальцев в одном кулаке! Господин Рехетта! Государыня Касия никогда не оставит бывшего повстанца во главе провинции. Господин настоятель! Начальники цехов не потерпят храмовых мастерских, а чиновники не потерпят знаний храма! Господин Арфарра! Государыня Касия никогда не забудет, что в своем докладе вы назвали ее проказой, поразившей кости государства! Господин Даттам! Вы самый богатый человек империи! Надо ли напоминать вам, что в империи чиновник дает богачу обрасти жирком только для того, чтоб затем ловчее отобрать отобранное?
Араван замолчал и оглядел собравшихся.
Некогда огромные зеленые глаза Рехетты совершенно утонули в красных шелушащихся веках, двойной подбородок заплыл кружевами. Скосив глазки, бывший пророк глядел в витражные раздвинутые двери. За витражами шла вокруг третьего этажа управы мраморная галерея, полукругом охватывая внешний двор. Там, в центре двора, стоял жертвенник со статуей Иршахчана, и плечи государя были вровень с галереей. Мальчишка-скоморох, взобравшись по уступам, дергал государя с головой мангусты за каменные кисточки на ушах. Снизу бойко гоготали воины аравана Баршарга: карнавал сегодня перехлестнулся через каменные стены управы.