Ухнула земля. Эльсил вскочил: башня вспучилась, небо завертелось волчком, с деревьев посыпались листья, превратились в огненные мечи и запорхали в воздухе. Эльсил подхватил лук с заговоренной стрелой. Свистнула двойная тетива: нечисть сгинула. Только таращились сверху две луны, круглей щита, и гейзер во дворике отчаянно шипел и ругался.
Пожилой дружинник горько сказал:
– Нет с тобой ни в чем удачи, Белый Эльсил! И не отомстили за Марбода, и не поверит нам никто, что торговца щекотунчики сожрали.
На рассвете, едва успели отъехать от проклятого места, повстречались с Даттамом. Эльсил закусил губу и вынул меч, потому что терпеть не мог зеленых монахов. Даттам поклонился и спросил:
– А где чужеземец?
– Чужеземца, – сказал Эльсил, – сожрали щекотунчики.
– Ну разумеется, – отозвался Даттам, – это бывает. Ловили его вы, а сожрали щекотунчики.
– Вы зачем сюда пожаловали? Сказать, что я теперь вне закона? Повадились нас монахи нашим же законам учить.
– Вы, конечно, вне закона, – сказал Даттам, – за разбой, учиненный в храме и за смерть чужеземца, от побережья и до Голубых Гор. Есть, однако, земля и за Голубыми Горами, и в ней другие законы.
– Земля, – возразил Эльсил, – есть, держаний – нет.
– Может такое случиться, – сказал Даттам, – что благодаря Арфарре держаний и здесь не станет, а за горами они появятся. От имени экзарха Харсомы предлагаю вам, Эльсил, чин тысячника в войске империи.
Эльсил заколебался. Много людей переманил Даттам для экзарха за эти годы, вот таких и переманивал, – изгнанников, убийц. Переманил так Белого Равека и Даша Упыря, Конду Крепкие Зубы и Ланхара, хорошо, говорили, Ланхар жил, только обабился, – писать по-ихнему выучился, мыться, говорят, стал каждую неделю.
– Я согласен, – сказал Эльсил.
Сначала заключили договор по-аломски: поставили дерновые ворота и прошли под ними гуськом, да дали свидетелям по тычку в зубы, чтобы запомнили происшедшее. Потом – по обычаям империи: Даттам достал походную чернильницу и написал на бумаге вассальную клятву Эльсила – королю Харсоме.
Только привесили к бумаге кисть и печать – послышались крики. Даттам и Эльсил обернулись: двое дружинников волокли чужеземца, как большого мокрого сома.
– В рыжей пещере спал, – сказали они. – Опустило в серный источник, да так и заснуло.
Эльсил побледнел. Ему захотелось обратно, под дерновые ворота, как в утробу матери.
– Мы заключили договор, – сказал Эльсил, – потому что я был вне закона. А вне закона я был, так как по моему умыслу погиб человек. А так как погибший жив, то я – не вне закона.
– Договору обратного хода нет, – сказал Даттам.
Эльсил сел на землю и заскрипел зубами. Зачем, зачем обещал он чужеземцу неприкосновенность? Впрочем, разве может человек исполнять все обещанное?
– Дарю вам его, – сказал Эльсил. – Если вы его убьете, – я ваш должник и вассал Харсомы.
Даттам сделал знак. Люди его переняли чужеземца и стали резать веревки. Даттам сказал:
– Весьма сожалею – я не наемный убийца. Пойдемте, Бредшо.
Смял договор и бросил к ногам Эльсила.
– Подождите, – сказал Эльсил, – я хотел вас испытать.
Так-то Даттам спас чужеземца, а Эльсила заполучил в вассалы империи. Удачливый человек Даттам: в одной руке два арбуза унес.
Вечером в замке Идуна Белого Топора был пир.
Даттам снял со своей руки и подарил Эльсилу золотое запястье. Ценою запястье было в трех молодых невольниц, и еще Даттам подарил Эльсилу золотую пряжку с изумрудным глазом, меч с серебряной насечкой и богатые одежды, пятицветные, с узором из серебряных ветвей и жемчужных цветов. А сверх всего он подарил Эльсилу буланого коня, широкобедрого, с курчавой гривой, короткой спиной и длинным шагом. Эльсил не мог отдарить его обратно, и не мог отказаться от подарков.
Эльсил позвал гадателя, тот погадал на черепахе и сказал:
– Лучше было б тебе зарубить этого коня, потому что бумагу можно разорвать, а дарами нельзя пренебречь. Вижу, что тебе придется из-за даров недруга сражаться с другом.
Эльсил поцеловал коня в глаз и ответил:
– Молчи, старик, ты сам не знаешь, что говоришь. Друг мой второй день как мертв. Я сегодня не убил дрянного человека – мне ли убить хорошего коня?
Белый Эльсил напился страшно, а поскольку пил, по общему приговору, из одного кубка с Бредшо, то и Бредшо порядочно напоил – настолько, что тот стал хохотать, когда затеяли гадать на черепахе.
Все вокруг обсуждали, часто ли будет одаривать новых вассалов экзарх Харсома. Бредшо слушал с немалым изумлением: по его понятиям, разговор шел об измене родине, – как же так, – Эльсил со всей своей дружиной уходил от короля Варай Алома и поступал на службу правителю империи! Но присутствующим ни слово «родина», ни, особенно, слово «нация» были неведомы совершенно, известна была лишь верность господину.
Бредшо вышел, будто по нужде, в сад и опробовал передатчик; тот, однако, как ударился в ручье о камни, так и отдал богу душу. Обратно Бредшо вернулся ни с чем.
Даттам неприязненно наблюдал, как пьяный чужеземец смеялся над гадателями, и осклабился, когда один из монахов шепнул ему, что тот молится под ракитой талисману. Даттам снисходительно относился к людям, которые верят в богов, но людей, которые смеются над чужими богами и верят собственным, он не уважал до крайности.
Даттам велел отвести в спальню Бредшо двух плясуний из каравана, а на следующее утро предложил сопровождать караван.
– Езжайте со мной, – сказал Даттам, – через три недели вернетесь. А то у свежего покойника всегда друзья найдутся.
Тем же вечером Илькун сурово допрашивал дочь:
– Где господин тебя оставил? Что у вас было на радении?
Девушка опустила глаза, но ответила твердо:
– О собраниях ни рассказать, ни рассказывать нельзя.
На следующий день в усадьбу Илькуна явился монах-ржаной королек в сером рубище. Лива осторожно провела его в свою светелку, где лежал Марбод Кукушонок, весь в жару и перевязанный, как кизиловый куст к празднику.
Монах поцеловал горячий лоб:
– Мы говорили о незаслуженном страдании. Вы доказали свою верность Господу, сын мой, чтоб не выдать наших мест, вы стали преследуемым, гонимым.
Марбод мутно поглядел на монаха и отвернулся к стене:
– Пошел прочь! Боги меня наказали, что я забыл о чести и пришел к вам.
За порогом Лива упала на колени перед монахом:
– Простите ему, – шептала она, – как простили убийство сына. Мы же молимся за грешников.
– И за грешников, и за убийц, – молвил монах, – но отступникам бог не прощает.
Илькун видел, как серый проповедник выбежал из ворот, и с души у него исчезли последние сомнения. «Позор на мою голову! – думал он. – Ведь это я предложил господину напасть на корабль, а господин решил не подвергать мою жизнь опасности, сделал вид, что идет в город с Ливой…»
Вечером в ворота постучала испуганная соседка:
– Откройте, – шептала она, – беда!
Лива открыла, и во двор ворвались городские стражники.
– Где краденое, говори!
У Ливы подкосились ноги. Собака, осатанев, рвалась с цепи, а стражники совали под нос бумагу: отец-де якшается с ночных дел мастерами.
Стражники перерыли весь дом и дошли до девичьей.
– А это что? Хахаль твой? – удивился один из стражников и потащил одеяло с неподвижно лежащей фигуры. Заметил нефритовое кольцо на обгорелой руке и растерянно сказал:
– Да ведь это Марбод Кукушонок!
Городской бургомистр задрожал, как шест на стремнине, узнав об аресте Кукушонка.
Старший брат Ятуна послал вассала с известием: если горожане посмеют привести в исполнение свой собственный приговор, – Ятуны объявят кровную месть всему городу. На обратном пути толпа перехватила посланца, вываляла в пуху и перьях и посадила на лошадь задом наперед. Потом подмастерья и неполноправные граждане отправились к городской ратуше. По пути они мазали дерьмом ворота лавок и кричали, что знать и городская верхушка – заодно.