Но и бесстыдство демагогов, и эгоизм цехов приходилось прощать. В глубине души Ванвейлен не мог простить городам одного: сеньоры требовали в прошении, чтоб горожане не носили шелковых лент, а горожане требовали в петиции, чтоб благородное сословие не смело заниматься торговлей.
Но и это приходилось прощать – за то, что горожане умели драться.
Да! В стране царил хаос! Крестьяне ненавидели сеньора. Сеньоры дрались друг с другом и городами, города враждовали с деревнями, а в самих городах бились народ тощий и народ жирный, должники и заимодавцы, – и все это стекалось на Весенний Совет, и Ванвейлен был согласен с Арфаррой, что развязать узлы можно – либо кровопролитьем, либо – чудом.
Нет! Ванвейлен не собирался делиться с остальными землянами планами на будущее. В обществе, лишенном средств массовой информации, чудеса играют роль хорошей и тотальной пропаганды.
Да вот: тысяча разумных доводов не стоила простой малости – кровавого снега, выпавшего позавчера в замке Ятунов.
Впрочем, Арфарра-советник полагался не только на кривые зеркала, подземные ходы и анилиновую краску: он и сам был неплохим гипнотизером, или, пользуясь здешней терминологией, умел «отводить глаза».
Вероятно, Ванвейлен не так легко относился бы к тому, что делал, если б Арфарра-советник хотел или мог стать диктатором. Но о диктатуре или демократии речи и не было. Монархия совместима, слава богу, с любым видом правления и типом хозяйствования. Речь шла о том, чтобы обуздать хаос, царивший в стране. Ибо, если в мире непорядок и разбой, тогда страдает каждый, тогда не строят надежных домов и не пашут полей, и никто не хочет наживать сверх необходимого, потому что нажитого лишаешься в один миг.
Был еще – храм.
Ванвейлен заметил достаточно, чтобы понять, что храм сделал за последние годы поистине выдающиеся открытия, прежде всего в том, что касается химии и технологий. Он ужаснулся, узнав в одной из тайных прогулок в руках монаха автоген. Это, кстати, ставило все точки над i: сумеют ли в империи, если обнаружат корабль, вскрыть его. Но вскорости эти мысли забылись, да и вообще все мысли об империи отошли на второй план, она мало имела, по мнению Ванвейлена, отношения к происходящему.
Важнее было то, что в той стране научно-промышленная революция началась как будто с химии, а не с механики, и в тайном храме, а не на виду у людей.
Монахи не только научились делать открытия, но и добывать с помощью этих открытий деньги: Ванвейлен постепенно понял, что большинство крашеных тканей и дутых браслетов, продаваемых в Варнарайне, было не старинной технологией, а нововведениями. Пока королевство играло для храма роль сырьевого придатка. Но Ванвейлен не сомневался, что при прочих равных условиях храм найдет выгодным ставить свои мастерские вне бдительного ока империи, и торговать не только тканями, крашенными анилиновой краской, но и технологией.
И всего обидней было то, что открытие механизма, порождающего деньги из знания и товары из открытий, принадлежало в значительной мере господину Даттаму: без него храм так и остался бы компанией ростовщиков и алхимиков. И Арфарра делал все, чтобы не поссориться с Даттамом, а Даттам делал все, чтобы поссориться с Арфаррой.
Потому что после того, как Даттам проехал по торговым делам от Голубых Гор и обратно, на Весеннем Совете стали попадаться люди, которые вели очень странные речи. Они говорили: «Мы – ленники храма, а храм – ленник не короля, а экзарха Харсомы».
При этом про экзарха Варнарайна говорили, что он уважает честь и род, а вот король благоволит к выскочкам. Что Даттам, племянник наместника Варнарайна – человек щедрый и благородный, а Баршарг, араван Варнарайна, между прочим, тоже ведет свой род от Белых Кречетов.
Что в таком случае «ленники» Харсомы делали на королевском совете – непонятно. Не то – недружественные вассалы, не то – дружественные иностранные наблюдатели. Но кругом было столько непонятного, беззаконного и безумного.
Главным же безумием, однако, была сама вражда Даттама и Арфарры, вражда предпринимателя и политика. И при этом Даттам был готов на все, если речь шла о его личных интересах. А Арфарра был готов на все, если речь шла не о его личных интересах.
Не менее поучительно, однако, было то, что сам Даттам никаких разговоров не вел: словно это было самостоятельное политическое творчество его сотрапезников.
Ванвейлен не был на него в обиде за чудеса в Голубых Горах: строго говоря, Даттам, как и Арфарра, воплотил в жизнь метафору о резне, которую можно предотвратить лишь чудом. С той только разницей, что в Голубых Горах резня намечалась из-за того, что у людей отбирали свободу, а на Весеннем Совете резня намечалась из-за того, что людям свободу возвращали.
Ванвейлен не мог простить Даттаму другого: того, что, в сущности, именно волею Даттама королевство было сырьевым придатком и рынком сбыта; а империя – местом для мастерских. И Даттам был готов на все, чтоб сохранить монополию. Не страшны были Даттаму ни законы про «твое» и «мое», ни замки с сеньорами – но вот свобода торговли и рыночное законодательство – этого несостоявшийся государь Иршахчан вынести не мог. Этот человек был: и кабана съест, и про муху скажет: «тоже мясо».
Даттам старался, чтобы все от него зависело. Поэтому-то держал мастерские только в империи – хранил монополию. Поэтому-то лично ездил по местным горам. А вот пропади Даттам, помри, например, от шального вируса – и пропадет половина торговых связей.
Даттаму хроническая анархия была выгодна – он плавал только в мутной воде. Как вокруг не было государства, а была личная преданность – и предательство, так и свободного предпринимательства не было, – а были личные торговые связи.
Даттам вроде бы смирился с тем, что происходит в королевстве – показывал когти и ждал, сколько ему предложат. И поэтому, когда к Арфарре приходил жалобщик и говорил, к примеру, что Шамаур Рысий Хвост окружил его хутор, похватал слуг и служанок, а его самого с женой повесил коптиться над очагом, пока подлые люди не откроют кубышки и не напишут дарственную – тогда дарственная соответственным образом пересматривалась. А когда жалобщик приходил и рассказывал то же самое о людях Даттама, – тогда приходилось утереться, сложить жалобу в особый ларец и велеть ждать. Часто Арфарра давал таким людям земли за дамбой.
Марбод Кукушонок очень изменился. Он привык спать в грязи – но при мече. Привык быть рядом со смертью, но знал, что песня о его смерти будет без хулы.
Еще в тюрьме он вытребовал от адвоката копию Шадаурова соглашения и нынешней петиции. Переписал их собственноручно, потом позвал адвоката и велел толковать каждое слово. Адвокат толковал, молодая вдова убитого Марбодом суконщика сидела возле постели и вышивала шелковый значок, в жаровне бегала саламандра.
Ох, много прав давало Шадаурово соглашение знати – и право суда равных, и неприкосновенность имущества, и всесилие над вассалами, и запрещало королю творить произвол над сеньорами, и даже дозволяло знати воевать с королем. Хороший закон, дивный закон – для знати.
Адвокат кончил, Марбод взял бумагу, разодрал ее и кинул в жаровню.
Вдова всполошилась:
– Грех выкидывать написанное! – кинулась подбирать клочки.
Марбод улыбался с подушек. Один король подписал Шадаурово соглашение, «по нашей воле и совету знатных людей», а другой король – разорвал и сжег «по нашей воле и воле народа».
Слова! В какую сторону слово поверни, в такую оно и смотрит. Слова! Без костей, не то что меч. Но чародеев побеждают лишь их собственным оружием.
– Как же получилось, – спросил Марбод, – законы Золотого Государя не пропали вместе с империей, а закон, подписанный королем, просуществовал менее пяти лет?
Адвокат кашлянул.
– Гм, – сказал он. – С формально-юридической точки зрения это вовсе не закон. Это просто мирный договор между Шадауром Аломом и Дехкат Ятуном. Дехката убили, и договор сгинул.