Белых Кузнецов в округе не любили. Те крали духов урожая по соседним деревням и занимались на своих радениях свальным грехом. Притом после бунта им последовали от экзарха всяческие поблажки, чтобы не сердились опять. Судьи боялись с ними связываться, и даже был такой случай: во дворце экзарха, говорят, оборотень-барсук портил служанок; его поймали в кувшин, а он как крикнет: «Я – посадский!» Но тут уж барсуку не поверили и утопили его.
Многие в посаде проснулись от страшного грохота.
Старая Линна встала с постели, вышла в сени и увидела во дворе целую толпу мертвецов. Это ей не очень-то понравилось. Она нашарила в рундуке секиру с серебряной рукоятью, растолкала своего мужа Маршерда, пихнула ему секиру в руки и сказала:
– Там во дворе стоит Бажар и целая свора из тех, за кого мы не отомстили, и по-моему, они пришли за этой штукой.
Маршерд поглядел в окно: а на окне была кружевная занавеска, и дальше бумажные обои: кувшинчик – букет, кувшинчик – букет. Ну что твой гобелен во дворце наместника! Маршерд поглядел на эти обои и сказал, что никуда до утра не пойдет, потому что ночь – время ложных духов.
Наутро Маршерд встал, надел синий кафтан, засунул секирку за шелковый кушак, так, чтобы она напоминала топорик для рубки дров, и пошел смотреть.
В посаде управы не было, а был большой дом, храм Небесного Кузнеца Мереника и мастерская, где вместе красили ткани. Маршерд с людьми прошел до западной стены и увидел, что каменные дома стоят, как стояли, а одна из стен мастерской обрушилась, во дворе разбросало бочки с индиго, и из них вылился синий раствор.
Надо сказать, что посаду бывших мятежников было двенадцать лет, а синему духу в растворе – полтораста, его никогда не выливали, а только добавляли новый. Когда строили посад, те, кто были ткачами, принесли с прежнего места кусочек матицы для домового и кувшин старой кислой воды с синим духом.
Потом люди вышли на заливной луг за проломленным забором, не очень большой луг, в сотню человеческих шагов и половину государева шага, и сразу увидели, что луг никуда не годится, потому что во всю его длину лежит огромный стальной куль.
Все опять вернулись к бочкам, и старая Линна сказал:
– Бочки побило в назидание всем тем, кто раньше радел о справедливости, а теперь радеет о выгоде.
Многие задумались, но тут вперед выступил новый сын Небесного Кузнеца и сказал, что бочки упали к тому, что Небесный Кузнец велит людям бросить индиго и пользоваться краской из храма Шакуника, которая вдвое дешевле. Люди устыдились: потому что сын Мереника уже дважды видел про эту краску сон, но тогда его не послушались.
Потом все опять вышли к озеру, стали щупать куль и говорить, что это скверные времена, когда небесные знамения можно потрогать руками. Большинство считало, что чиновники тоже захотят потрогать куль руками; а это не очень-то хорошо, если понаедут чиновники и начнут все трогать руками.
Тут стали чесать языками и спорить – с неба это или из-под земли; многим казалось, что это люди из соседнего села где-то раздобыли колдуна и напустили морок; тут вперед вышел староста Маршерд, снял кафтан, чтоб не замарать, вынул секиру с серебряной рукоятью и стал рубить кусты на берегу.
К вечеру прорыли канал и спихнули куль или что там это было в воду, потому что никому не хотелось иметь дела с чиновниками.
Маршерд вернулся домой поздно вечером; положил секиру обратно в рундук, крякнул и сказал, что давно там хорошо не трудился.
Старая Линна стукнула перед ним миской с кашей и сказала:
– Не думаю я, что сегодняшний ваш труд угоден небу.
– Всякий труд угоден небу, – возразил Маршерд, – а призвание человека в том, чтобы умножать имущество.
Эти слова старой Линне не очень-то пришлись по душе, потому что когда пророк двенадцать лет назад разъяснял, что всякий труд угоден небу, он имел в виду труд по прополке ойкумены от плохих чиновников; и притом Маршерд опустил перед словом «имущество» слово «общее». Но возражать женщина не стала, не женское это дело, перечить мужу.
На следующий день жители Погребиц собрались на берегу. Огромный стальной боб подмял под себя рогатины, на которых крестьяне мочили прошлогоднюю коноплю, и лениво тыкался в рассевшуюся дамбу, перекрывавшую озерной сток.
Господин Радашойн, местный деревенский чиновник, сразу понял, что эту штуку сделали и пустили вниз посадские колдуны: потому что она не походила ни на что небесное и была гладкая, как яйцо, а это как раз, по учению Белых Кузнецов, обновленный мир должен быть гладким, как яйцо.
– Правильно рисуют, что боги больше людей, – высказался деревенский пастух Суун. – Это, наверное, корчага Великого Бужвы.
– Точно, – сказал кто-то, – вывалилась, понимаешь, с небес на землю, наверное, в небесной кладовой мыши прогрызли дырку.
– В Лосском храме, – возразил господин Радашойн, – у корчаги еще две ручки и яшмовый узор на горлышке.
– Вот именно, – сказал упорно Суун, – понаедут чиновники и начнут выяснять, куда мы дели ручки и кто украл яшму.
Господин Радашойн оглянулся и с удовлетворением увидел, что, беспокоясь о приезде чиновников, Суун высказал мысль, владевшую всеми крестьянами. А надо сказать, что у господина Радашойна сын скоро ехал в столицу на экзамены, и по этой причине господин Радашойн охотно мерял крестьянские поля государственной мерой и, как говорится, «считал одно за три». Так что господину Радашойну проверявшие тоже были ни к чему – одни лишние траты.
– Если это небесная корчага, – сказал деревенский староста, – так пусть и лежит в земле, как положено.
Господин Радашойн распорядился: отвезти корчагу в глухую заводь Козий-Гребень, подрыть берег и засыпать ее землей. Исходя из опыта строительства общественных дамб, он понимал, что деревня потеряет на этом неделю – и это в пору сева. Но к вечеру все было готово.
– Воистину, – вздохнул староста, – правильно сказано в законах Иршахчана: «Если в общине едина воля крестьянина и чиновника, жреца и ремесленника – чего не может свершить такая община».
Господин Радашойн кивнул и подумал, что староста опустил конец цитаты: «А чтобы воля была едина, должно быть единым и имущество».
Через неделю в посаде бывших бунтовщиков объявился чиновник экзарха для особых поручений и вместе с ним – двое тощих, в зеленых паллиях, монахов-шакуников.
Шакуников в провинции недолюбливали.
Шакуники – отчаянные обманщики, и духи, которые им служат, тоже обманщики.
Торговцы Храма ходили в страну Мрака, золото храма было намыто из подземных рек, а души чиновников стояли у них в подземельях в хрустальных кубышках. Разобьешь кубышку – и нет человека. Кроме того, монахи сперли из Небесной Управы зеркало Иршахчана и шпионили в него за каждой травкой на земле и каждой звездой на небе, что подобает лишь Иршахчану.
В Посаде покупали у храма шерсть из страны Мрака и все время помнили, как храмовые колдуны обманули восставших Кузнецов и разжирели с краденого. Монахи интересовались падающими звездами и небесными знамениями вообще. Староста хмурился:
– Вот в Погребицах, сказывают, двухголовый поросенок родился. Потому как – грешники. – И прибавил: – А мы тут на мирской сходке решили: синюю краску теперь покупать у храма.
В Погребицах инспектор экзарха созвал сходку и стал требовать с крестьян упавшую звезду. Напомнил закон:
«Если в общине кто-то преступил закон и если его выдадут, община свободна от наказания. Если не выдадут, то наказанию подлежит вся община»,
Староста Погребиц сжег жертвенный доклад Иршахчану и поклялся:
– Никакой упавшей звезды мы не трогали, а если кто трогал, так пусть сгорит, как этот доклад.
Чиновник оштрафовал крестьян за недостачу конопли и уехал ни с чем.
Двое монахов ехали домой в храмовой лодке под шелковым навесом.
– Опыт, брат Адуш, опыт, – говорил один. В окрестных деревнях никто ничего не видел. Я больше доверяю наблюдательности крестьянина, нежели воображению астролога.