Я возвратилась домой, вся покрытая спермой, с размытым макияжем; моя мать меня ждала, заснув на диване.
– Я здесь, – сказала я ей, – я вернулась.
Она была полусонная и не стала меня ругать – по крайней мере, дала это понять кивком головы, уходя к себе в спальню.
Я вошла в ванную, посмотрелась в зеркало и не увидела того образа, которым с удовольствием любовалась несколько лет назад. Я увидела печальные глаза, ставшие еще более жалкими от следов черного карандаша, расплывшегося по щекам. Я увидела рот, который неоднократно был насилован сегодня ночью и который потерял свою свежесть. Я чувствовала себя переполненной и загрязненной чужими клетками.
Затем я сто раз прошлась щеткой по волосам, как это делали принцессы, так всегда говорит моя мать.
Мое влагалище, дневник, даже сейчас, когда я пишу тебя среди ночи, все еще хранит чужой запах.
4 декабря 2001 г. 12:45
– Ну как, повеселилась вчера? – спросила меня мать сегодня утром, заглушая своим зевком свист кофеварки.
Я пожала плечами и ответила, что провела вечер как всегда.
– У твоей одежды странный запах, – сказала она с выражением человека, желающего узнать и понять все, особенно если речь идет обо мне.
Испугавшись, я резко повернулась и, кусая губы, подумала, что она, возможно, уловила запах спермы.
– Какой запах? – спросила я, делая вид, что спокойна и что смотрю на солнце из окна кухни.
– Вроде запах дыма… не знаю… марихуаны… – сказала она с гримасой отвращения.
Успокоившись, я повернулась к ней, чуть-чуть улыбнулась и воскликнула:
– Да… знаешь, вчера там, где я была, все курили. А мне было неловко просить их не курить.
Она свирепо посмотрела на меня и сказала:
– Приходишь домой обкуренная, а потом из-за этого не идешь в школу!
– Спасибо, – пошутила я, – ты мне дала идею прекрасного алиби, чтобы не ходить в эту долбаную школу.
…Если бы только гашиш причинял боль… Я бы выкурила этого гашиша много-много граммов, лишь бы не испытывать состояния пустоты: меня будто подвесили в воздухе, и я сверху наблюдаю за тем, что делала вчера. Нет, вчера это была не я. Я – это та, кто не любит, чтобы ее касались жадные незнакомые руки, я – это та, кто не любит получать сперму от пяти разных мужчин и не любит быть зараженной в душе, еще не пережившей боль.
Я та, кто любит себя: это я сегодня ночью сделала свои волосы снова блестящими, когда заботливо прочесала их щеткой сто раз, это я вновь приобрела детскую нежность губ. Это я целовалась сама с собой, разделяя сама с собой ту любовь, в которой вчера мне было отказано.
20 декабря 2001 г
Время подарков и фальшивых улыбок, а также монеток, бросаемых во время краткосрочных приступов совести цыганам, стоящим по краям дороги с детьми на руках.
Мне не нравится покупать подарки для других, я их всегда покупаю только для себя, и это, возможно, оттого, что у меня никого нет, кому хотелось бы что-нибудь подарить.
Сегодня после обеда я пошла погулять с Эрнесто, парнем, с которым я познакомилась в чате. Он мне сразу показался милым, мы обменялись номерами телефонов и стали видеться как хорошие друзья. Он слишком отдален от меня, весь в своем университете и в своих загадочных дружбах. Но мы часто видимся, чтобы сделать вместе какие-нибудь покупки, и мне не стыдно, если я вхожу с ним в магазин женского белья и он тоже там что-нибудь покупает.
– Это для моей новой девушки, – говорит он всегда. По пока ни одной из своих девушек он мне не показал.
С продавщицами, похоже, у него доверительные отношения, он с ними на «ты», и они с ним часто хихикают. А я в это время перебираю белье, висящее на плечиках, и ищу то, которое надену для того, кто сумеет меня полюбить. Все эти вещи я держу аккуратно сложенными в верхнем ящике моего комода.
В нижнем ящике я держу белье, которое надеваю для встреч с Роберто и его друзьями. Чулки на резинках, с зацепками от их ногтей, кружевные трусики, немного порванные, с болтающимися нитками, потому что жадные руки стягивали их с меня слишком резко. Роберто и остальные не обращают на это внимания, им хватает того, что для них я – «большая свинья».
Поначалу я всегда покупала белье из белых кружев, заботясь о сочетаемости предметов.
– Черное тебе подошло бы больше, – сказал мне однажды Эрнесто, – оно лучше подходит к цвету твоего лица и кожи.