– Ты чей? – спросила я ледяным тоном. Протяжный предсмертный хрип и потом прерывистый голос:
– Твой. Я твой раб.
Пока он это произносил, мой каблук спустился по его позвоночнику до самых ягодиц и стал надавливать.
– Нет, Мелисса… нет… – говорил он, сильно задыхаясь.
Я была не в состоянии продолжать, я протянула руку к тумбочке, взяла свои аксессуары и положила их на кровать. Я его перевернула ударом ноги, и теперь он лежал на спине.
– Повернись! – снова я приказала ему.
Он повиновался, я уселась верхом на его ляжку и, не отдавая себе отчета, начала теребить его, млея, касаясь его своим облегающим комбинезоном.
– Твоя пипка вся мокрая, дай мне ее полизать… – сказал он на выдохе.
– Нет! – сказала я громко.
Его голос стал прерывистым, и из того, что он говорил, я могла понять только то, что он меня просил продолжать делать ему больно.
Мое возбуждение нарастало, заполняло мою душу и потом выходило снова через мою половую щель, вызывая загадочную экзальтацию. Я его подчиняла себе и была этим счастлива. Счастлива за себя и счастлива за него. За него – потому что это было то, чего он желал, это было одно из его самых больших желаний. За себя, потому что это было как бы моим утверждением – моей личности, моего тела, моей души, всей меня – рядом с другой личностью, которой я полностью овладела. Я принимала участие в празднике самой себя. Взяв хлыст в руку, я сначала прошлась по его заднице рукояткой, а потом и кожаными веревками, однако я его еще не била; затем для начала я нанесла ему легкий удар и почувствовала, как его тело вздрогнуло и напряглось. Большая муха над нами по-прежнему билась о лампочку, а перед собой я видела занавеску на окне, которую почти разрывала открытая рама под порывами ветра.
Последний жестокий удар по его измученной покрасневшей спине – и я взяла фаллос. Я никогда не держала эту штуку в своих руках, и она мне не понравилась.
Я нанесла на поверхность фаллоса вязкий гель и увлажнила свои пальцы этим ненатуральным, неестественным средством. Все это совершенно отличалось от того, что я видела, когда Джанмария и Джермано медленно входили друг в друга, как нежно они это делали и как сладостно было им в другой реальности, настоящей и реально существующей для них.
Моя реальность с Фабрицио была мне мерзкой: все неправда, все унизительно лживо. Лживый по отношению к своей жизни, к своей семье червь, ползающий в ногах какой-то девчонки.
Фаллос вошел с трудом, и я собственными руками ощутила, как он завибрировал, словно там, внутри, что-то разорвалось (его кишки?). Я стала трахать его искусственным фаллосом, повторяя в уме фразы, что-то вроде формул, произносимых во время обряда: это – за твое невежество, раз, это – за твое убогое самомнение, два, это – за твою дочь, которая никогда так и не узнает, какой у нее отец, это – за твою жену, которая по ночам находится рядом с тобой, это – за то, что ты меня не понял, не понимаешь, не воспринял во мне самую существенную сущность – мою красоту. Красоту настоящую, которую имеет каждый из нас, но не ты. Столько толчков, и все они грубые, жесткие, поражающие. Он стонал подо мною, кричал, иногда плакал, его отверстие расширилось и покраснело от напряжения и от крови.
– Ты уже не дышишь, мерзкая тварь? – сказала я с жестокой ухмылкой.
Он громко завопил, может во время оргазма, и затем сказал:
– Хватит. Я прошу тебя.
Я остановилась. Мои глаза наполнялись слезами.
Я его оставила в постели, потрясенного, полумертвого, совершенно разбитого, я оделась и в подъезде ласково попрощалась с консьержкой.
С ним я не попрощалась, я даже на него не взглянула, я ушла, и все.
Вернувшись домой, я не посмотрелась в зеркало. И перед сном я не расчесала сто раз свои волосы щеткой: видеть свое лицо полумертвым, а волосы тусклыми – это было бы для меня больно, даже слишком больно.
4 марта 2002 г
Ночь прошла в кошмарах. Один из них просто заставил меня дрожать в холодном поту.
Я как будто бежала по сухому темному лесу, и за мной гнались какие-то типы, злобные и странные. Перед моими глазами высилась освещенная солнцем башня, точно, как у Данте, когда он пытается дойти до холма, но не может, ему мешают три диких зверя. Только мне мешали до нее добраться не три диких зверя, а самовлюбленный ангел и его дьяволы, а позади них – какой-то людоед с набитым животом, полным молодыми девочками, а подальше – гермафродит, а за ним – молодые гомосексуалисты. У всех у них текла слюна изо рта, кто-то передвигался с трудом, волоча свое тело по сухой земле. Я бежала и все время оглядывалась в страхе, что кто-нибудь меня схватит; все выкрикивали какие-то бессмысленные звуки. Вдруг я заметила кого-то перед собой и громко закричала, а когда присмотрелась, увидела, что это был мужчина с добрым лицом. Он меня взял за руку и провел по темным секретным переходам до самой башни. Он указал пальцем и сказал: