–Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать…– на языке врачей этот этаж называется «чехольный», пациентам невдомёк что это значит, но я понимаю и врачи понимают. Здесь безнадёжные – те, кому недолго и чей срок пришёл. Иногда бывают чудеса, а иногда бываю я. впрочем, некоторым из «чехольного» – и я – чудо.
Здесь светлее и тише. А ещё – чище. И это несмотря на то, что здесь постоянно то кровь, то чья-то рвота, то ещё какая-то мерзость, которая сопровождает мою службу и от которой я тоскую. Но здесь чаще убирают и ловко научились не нервировать других пациентов.
–Тридцать один, тридцать, тридцать три…– я дохожу до сестринского поста. Её нет на месте, я слышу её голос из процедурой, она даёт мягкие, но чёткие указания как очередному бедолаге улечься.
Ничего, меня не все здесь интересуют.
–Тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть! – в этом отделении очень частые гости – тени. Не я, конечно, я остаюсь вне зрения. Но тени душ. Сейчас и я, ступая сюда, могу их видеть – растерянные, жалкие, они ожидают ходатайства от Царств, превосходящих Смертное Царство, ждут, когда за ними придут.
Когда-то отводить эти души до врат полагалось мне. Но издержки бюрократии показали – это неправильно. Шли разбирательства и шли долго, поднималась номенклатура всех времён, поднимались должностные инструкции из тог же Ничто, и в это же Ничто и уходили.
К выводу не пришли. Оставили пока так, что я теперь занимаюсь лишь уходом душ, а дальнейшей дорогой распоряжаются Царства, заявляя ходатайство. За некоторыми душами приходят мгновенно, а некоторые скитаются в коридорах годами, пугая живых, отражаясь в зеркалах, шелестя в коридорах, перебирая бумаги.
–Тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять…
Мне сказали, что это ради пробы. Мне сказали, что это временно, но мне-то что? тоской больше, тоской меньше – всё одно – тосковать.
Только вот при мне порядок был, и души сразу уходили – кто в кару, кто в благодать, кто в покой. Но раз нет, то нет. Кто я по сравнению с номенклатурой и должностной?
–Сорок! Сорок один, сорок два…– скоро я дойду до половины своей игры, а дальше три четверти и совсем конец. Готова ли ты, душонка?
Мне всё равно. Я возьму то, что нужно.
–Сорок три, сорок четыре, сорок пять.
А коридор довольно длинный. Я пока иду и считаю, всего лишь считаю, но уже чувствую, как вздрагивают по пути моему душонки, из числа тех, кому скоро придётся услышать меня полностью. Пока они только чувствуют моё присутствие. Пока они только понимают, что умрут.
–Сорок шесть, сорок семь, сорок восемь, кто не спрячется, пусть пеняет на себя! – я хочу засмеяться, но я не могу. Мой рот, (не рот даже, а пасть) лишён такой возможности.
Я останавливаюсь на мгновение. Я любуюсь всей своей тоской на плачущую девушку. Она красива в своём горе. А ещё здорова (или не нашла ещё своей болезни). Она здесь навещает кого-то. Доктор что-то говорит ей, что-то скорбно-подходящее, она кивает, плачет…
И я понимаю – с облегчением. С облегчением плачет. Этого не понимает доктор, но понимаю я!
–Сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один, – я считаю, уже не помня счёта, смотрю на девушку. Доктор уходит, его ждут дела. Она выдыхает. Облегчение. Кто-то, узнать о ком она пришла, измучил её. И она рада его смерти.
Что ж, я не выдаю. И не сужу. Я иду дальше, тоскуя о своей дороге.
–Пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре, – я по привычке, которой у меня не должно быть, отшатываюсь от санитарки, ловко орудующей шваброй. Вот же дурная натура людская! Все суетные, все шебутные, тень смерти и то заставить можете испугаться швабры.
Не сомневаюсь, увидь она меня, ещё б бахилы заставила надеть, но мы с ней встретимся не скоро – она проживёт ещё долго, хотя считает своим долгом начинать утро с жалобы на суставы, спину и желудок.
Я к ней приду тенью Смертоубийства.
–Пятьдесят пять, пятьдесят шесть, пятьдесят семь.
Навстречу серый человек. Он ползёт, не идёт даже, а именно что ползёт, цепляясь за капельницу. Ему больно и с ним я скоро встречусь другой тенью – тенью Самоубийства. Люди разные, не все умеют сносить боль, разъедающую их тела.