Санитарка бросает швабру, всплескивает рукам, тащит больного куда-то в палату. Не интересуюсь: он хочет умереть, а душа, к которой я иду, хочет жить. Поменять их местами мне не дано.
–Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят…
***
Софья Яковлевна проснулась с чётким пониманием: она сегодня умрёт. Да-да, она, шестидесятилетняя, до последнего дня сохраняющая в себе привычку ухаживать за собой, она, когда-то кружащая головы мужчинам, душа любой компании – Бильберг Софья Яковлевна умрёт в этот день.
От этой мысли ей стало светло и радостно.
Шестьдесят один, шестьдесят два, шестьдесят три…
С самого утра в её голове звучал отсчёт. Какие-то цифры всплывали сами собой на задворках её памяти, к чему-то взывали. И она не чувствовала страха. Ей не было больно в это утро, впервые за последние три года нигде не было больно и она поняла что это значит.
Шестьдесят четыре, шестьдесят пять, шестьдесят шесть…
Софья Яковлевна, которую лишь последние годы называли «Яковлевной», а до того всё Софьей и даже Софочкой, решила что больше откладывать нельзя.
С собой в больницу, точно зная что это последний путь, Софья Яковлевна даже одно вечернее платье и любимые туфли (каблук которых, к печали Софьи Яковлевны был уже подпорчен).
–Мама, зачем тебе это? – её красавица-дочь, её Эллочка чуть не стонала, заламывая руки в трагическом, заученном на репетициях, жесте.
–Пригодится, – с достоинством ответила Софья Яковлевна, – если всё пойдёт хорошо, в нём ты меня заберёшь домой, а если всё будет плохо, в нём я умру.
–Мама! – Эллочка окаменела. Она всеми силами старалась не думать о возможном, а её мать будто бы издевалась.
Шестьдесят семь, шестьдесят восемь, шестьдесят девять…
–Что «мама»? Всегда надо быть красивой – и в празднестве и в смерти, – Софья Яковлевна категорически отрицала неряшливость в этих двух важных проявлениях существования.
–Тебе лечиться нужно, а не наряды выгуливать!
–Мне нужно, чтобы ты не волновалась и обязательно на обед ела суп, – возразила Софья Яковлевна. Про суп она говорила всерьёз – наваристый, на курином бульоне суп с домашней лапшой – вот опора для Эллочки и для любого страдающего человека. – А то твои репетиции оставят тебя с язвой.
Эллочка капитулировала. Переспорить маму было невозможно. Да и не хотелось. Она всегда была такой – вроде бы тщедушной и сухонькой, но волевой. Вроде бы и «Софочка», а Софочка за жизнь держалась.
Семьдесят, семьдесят один, семьдесят два…
Софья Яковлевна извлекла то самое платье. Как ей удалось его сохранить в череде процедур, переездов с этажа на этаж и лихорадке, переламывающей её желудок, было сказать сложно. Но Софочка была способна и не на такое.
Она влезла в это платье с удовольствием и надеждой.
Семьдесят три, семьдесят четыре, семьдесят пять…
–О как! – восхитилась дежурная медсестра, входя в палату с таблетками – утренняя порция перед завтраком.
Вообще не поощрялось по больнице больным разгуливать в платьях, но «чехольникам» можно было чуть больше, чем тем, кто обречён был на выздоровление. Дежурная медсестра же знала уже – последние анализы Софьи Яковлевны говорили об ухудшении. Последнее лечение не помогло.
–Ну как? – Софья Яковлевна была довольна произведённым эффектом. Если бы дать ей зеркало в полный рост, она могла бы увидеть как ужасно провисает её кожа, не принимающая уже никакого жизненного сока, какие ужасные тени залегли под её глазами, и как сморщился, истлел весь её образ. Но у чехольников не было зеркал на каждом шагу, а далеко ходить Софочка уже давно не могла.
Семьдесят шесть, семьдесят семь, семьдесят восемь…
–Шик-блеск! – солгала привычная ко всему медсестра. – Все в штабеля у ваших ног!
–А то ж! – подмигнула Софочка Яковлевна. Глаза её, принявшие и видевшие всю болезнь, ещё хранили блеск жизни. Она подняла худую ногу, демонстрируя туфли. Туфли болтались, хотя не должны были, но разве ж это могло омрачить хоть что-то? Какая женщина обращает внимание на неудобство туфель?