— Никогда в жизни, — замотала головой Харпер. — Просто… Просто будь осторожна. Не знаю, откуда в тебе столько смелости так легко это признавать, но… Знай, что ты не одна такая неправильная. Я тоже. И это меня убивает.
— Монти? — уточнила я, и она, стыдливо закусив губу и отведя взгляд, кратко кивнула. — Не бойся. Я никому не скажу. Забудь про Протокол, Харпер. Плевать на него. Ты правильная. Это «Ковчег» неправильный. Если эти чувства помогут тебе не поехать крышей, держись за них изо всех сил.
Харпер в ответ неуверенно улыбнулась и даже как-то расслабилась. Говорить о пожаре не хотелось. Да и думать тоже. Ещё трясло, и не отпускал ужас. Завтра. Всё завтра. Мы немного поболтали о чём-то бесполезном, а затем она ушла вместе с Октавией и остальными девочками, оставив меня в одиночестве. Не то, чтобы оно меня тяготило. Даже помогало, пока я пыталась собрать мысли в кучу и придумать, что именно буду говорить в своё оправдание. Но я совсем устала. Обмякла, оперевшись спиной о каменную стену, и ждала.
Беллами вернулся довольно скоро, и до его дома мы шли в мрачном молчании. Строение в корне отличалось от большого особняка Авроры. Меньше. Менее капитально. Но со вкусом. Рядом со входом расположился приятный палисадник, крыльцо украшали кадки с цветущими хризантемами. Тёплый свет ламп накаливания осветил небольшую кухню, совмещённую с гостиной. Книги, папки, записи, бумаги — они были везде: на диване, полу, обеденном столе, заполняли шкафы и полки. Стену украшала наскоро приколотая карта земель Кланов. У лестницы тоскливо опустил листья давно не политый фикус. Я даже не успела ничего сказать — командир уже поднимался на второй этаж, не удосужившись ничего мне объяснить. Начиная злиться на подобную грубость, я зашагала следом и оказалась в просторной спальне. Кровать в этой комнате, разумеется, была одна. И почему-то я смутилась, хотя не собиралась творить ничего неприличного.
— Ты спишь тут, — Беллами указал мне на неё. — Утром решим, куда тебя переселить. Доброй ночи.
Что? И это всё? Он развернулся, шагнул обратно к лестнице, всем своим видом демонстрируя усталую раздражённость, и я встрепенулась.
— Стой. Ты куда?
— Ты уверена, что это хоть как-то тебя касается?
— Давай просто поговорим. Пожалуйста.
— Я не обязан с тобой говорить. Только предоставить ночлег. Вот он, — обернувшись, Беллами махнул рукой, жестом очертил комнату. — Наслаждайся.
— Я хочу извиниться перед тобой. Я была неправа. И до сих пор сожалею о своих словах. Прости.
— Ох, извинения. Прекрасно. Думаешь, они что-то изменят? — он покачал головой. — Давай начистоту. Почему ты вообще решила извиниться? Потому что чувствуешь себя виноватой или потому что тебе выгодно со мной дружить?
Я отшатнулась от подобного выпада, а Беллами зло усмехнулся:
— Что, неприятно получать в ответ недоверие? Мне тоже.
— Я просто… Боги… я просто запуталась! Прямо перед выбрами Анья сказала мне, что в голосовании не победит ни один из официальных кандидатов. А потом случилось то, что случилось. То представление, твоя речь, твоя победа… Что мне было думать?
— Не знаю даже! — ответил он саркастично. — Например, не осуждать меня сразу без суда и следствия, поверив на слово матёрой интриганке? Например, спросить?
— Но разве она не сказала правду?
— Правду?! Случайное предположение, в котором ты увидела то, что хотела видеть — это теперь называется правдой? Спасибо! Не знал! Правда — это то, что я лишь притворяющийся хорошим расчётливый мудак, который вечно строит планы, как бы кого удачно поэксплуатировать? Особенно — вас? Так? Так тебе нравится думать?
— Ничерта мне не нравится, — воскликнула я, — с чего ты вообще это взял?!
— Тогда почему? — в его взгляде снова тлели искорки прежнего гнева, которые я помнила слишком хорошо. Они пугали. Они значили, что всё снова катилось к чёрту. — Почему первая же твоя мысль именно такова, а? Почему ты так уверена, что за всем, что я делаю, кроется какое-то зло?
— Я не уверена! Я… Проклятье, я больше всего на свете не хотела в это верить! И ещё больше боялась только того, что это может оказаться правдой!
— Невероятно! Просто потрясающе, — бросил он в ответ ни то раздражённо, ни то горько. — Тогда почему ты вообще здесь? А? Я дал тебе слово, и я его сдержу. К чему тогда эти извинения, если для тебя так ничего и не изменилось? Не подходила бы больше вообще! Не говорила бы!
— В том-то и проблема! Для меня изменилось абсолютно всё! — выпалила я. — Я пыталась не думать, не вспоминать, не говорить! И знаешь что? Не получается!
Моя последняя фраза повисла в воздухе, наэлектризовав его до предела.
Я сказала это. Проклятье, я правда сказала это. Пути назад больше не было.
Не позволив ему опомниться, а себе — передумать, я в два шага оказалась рядом, поднялась на носочки, обвила его руками за шею. Прижалась губами к его губам. Кратко коснулась невесомой лаской, будто первый раз пробуя на вкус. Все чувства ярко заискрили, отзываясь на его близость. От моей собственной смелости вытворить что-то подобное закипела кровь.
Беллами отчего-то не пошевелился — только напрягся, замер. Не обхватил меня, не прижал, как я представляла, не ответил на поцелуй. Что-то внутри меня сломалось, ухнуло вниз. Наверное, это были все иллюзии, пустые надежды, что вот это вот могло хоть что-то исправить. На что я только рассчитывала? С чего вообще решила, что ему есть до меня какое-то дело спустя все эти недели? Может, он и вовсе спешил к другой? Боги! Какая же глупая. Идиотка! Сама всё испортила. Сама упустила все возможные шансы!
Мои руки разжались. Я бессильно уронила их вниз, вдоль тела, желая тут же провалиться сквозь землю.
Вот теперь нужно было бежать. Так далеко, как вышло бы. Я отступила назад, и ещё, порывисто отвернулась к лестнице, но следующий шаг сделать не успела — Беллами перехватил моё запястье. Резко потянул на себя, заставил меня крутнуться вполоборота, податься обратно, к нему, а потом…
Потом из лёгких выбило воздух, когда я оказалась прижата к его крепкой груди. Его рука обхватила мой затылок — и наши губы сомкнулись, встретились жадно, нетерпеливо, лихорадочно. Я приоткрыла рот, рвано выдохнула прямо в поцелуй, отвечая с восторженным трепетом. Всё утонуло в сладкой дымке: от нажима, от напора, от того, как кончик его языка невесомо прошёлся по моей нижней губе, как пальцы нырнули глубже в мои спутанные волосы, нежно массируя кожу. Я позволила себе всё это, позволила ему почти подхватить меня и в полшага прижать к стене, спина коснулась холодного камня, пока я вжималась в жар его тела. Вдоль позвоночника вниз пронеслось пламя, запекло в пояснице, когда соприкоснулись наши языки, и пошла кругом голова. От того исступления, с которым мы целовали друг друга, с каким соприкасались, становилось не просто горячо — невыносимо жарко.
Я задыхалась и снова училась дышать только чтобы снова забыться в этом вихре чувств, будто путник, потерявшийся в пустыне, который добрался, наконец, до живительного оазиса; отстранялась на мгновение лишь для того, чтобы потом снова целовать и жадно прикасаться. Даже не смогла совладать с руками: они сами собой устремились по его плечам и спине, скидывая с них тёплую кофту. Когда она соскользнула на пол, и сквозь тонкую рубашку я ощутила пальцами крепкие мышцы под горячей кожей, он навис надо мной, неровно дыша, и провёл ладонями вниз по моему телу — по плечам, рукам, талии, бёдрам — а потом обратно вверх. Я почти захлебнулась тихим стоном от разрядов тока, которые пробегали под кожей вслед за его прикосновениями.
— Ты чего творишь? — шёпотом, отрывисто, с придыханием.
— Я же сказала. Извиняюсь, — хрипло ответила я. — А ты что подумал?