От ярости в её голосе в мыслях тут же вспыхивает сцена у костра, когда толпа этих немытых дикарей мечтала заиметь от Кларк ребёнка и ещё и насладиться процессом. Да они тут все поехавшие. Чокнутые в фанатичном желании размножаться. Но если всё в самом деле так жутко, как она говорит…
О боги. Куда мы попали?
— Неужели причина казни только в твоей… неспособности? — недоумеваю я.
— Ты что, совсем ничего не знаешь? Откуда ты? Из Горы?
— Боюсь, если скажу, то ты всё равно не поверишь.
— Мне осталось жить двое суток. В самом деле думаешь, что я не захочу услышать пару интересных историй перед смертью?
Её голос теперь звучит так опустошённо и безнадёжно, что я вдруг начинаю говорить. Мне до безумия хочется отвлечь её от мыслей о неизбежной кончине — в них я чувствую отголоски своих собственных. И я рассказываю ей про то, как мир скоро изменится. Как в него вернутся технологии, которые способны решить очень многие проблемы. Говорю о станции. Говорю о том, что на что способны в том числе наши специалисты из медицинского отсека.
— Ты в самом деле можешь вернуть возможность иметь детей? — её глаза расширяются в изумлении. — Хеде это бы понравилось. Очень понравилось.
— Не совсем я. И не с полными гарантиями. Но чисто теоретически это возможно. Возможно, даже какие-то из препаратов, что мы взяли с собой, могут помочь.
Теперь я вижу в ней какой-то нездоровый азарт и не понимаю причину внезапного воодушевления. Не понимаю, что только что натворил. Не осознаю, что подписал всем смертный приговор.
Я ещё не знаю, что говорю с Хедой, которая так умело сыграла обречённую пленницу.
Ещё не знаю, что она та самая Лекса, которая разрушит всё, что мы пытались отстроить.
Потому я продолжаю говорить. Болтать, как последний грёбанный идиот.
***
Они сразу всё понимают.
Они понимают — и я осознаю это с потрясающей ясностью.
Они видят, как Хеда вызывает меня к себе. Знают, что я здесь оказался после пропажи из лагеря. Предполагают, что я виноват во всём этом, но не осмеливаются сказать ни слова. Желание вспороть себе горло в приступе дикого отчаяния и стыда становится почти нестерпимым.
Они не видели Кларк со дня нашего похищения, и я всё чаще думаю о том, что она не пережила тот сплав по реке. Сложно однозначно сказать, кому из нас больше повезло. Я безумно по ней скучаю, но даже рад, что ей не приходится проходить через то, что эти мрази творят с нашими девушками.
Чокнутые ублюдки.
В камере нас четверо, и я с тоской смотрю, как в углу друг с другом тихо переговариваются Финн и Джаспер. Они планируют побег, но боятся обсуждать его со мной. Они пытаются обсуждать взлом замка на двери нашей темницы едва слышно, но я всё равно разбираю почти каждое слово. Слишком тесно. Слишком мало места хоть для какой-то приватности. Наш четвёртый, Брэд, ковыряется в замке, опасливо поглядывая на меня.
— Я вас прикрою. Помогу. Отвлеку внимание. Просто скажите, что от меня требуется, — не выдерживаю я.
— От тебя? — зло спрашивает Финн, оборачиваясь ко мне. — Ты уже сделал всё, что смог. Так что сиди молча. Или я тебе вмажу.
— Приказ Канцлера? — саркастично уточняю я. — Или совет неудачника?
Финн тут же подскакивает на ноги, и только хорошая реакция Джаспера удерживает его на месте. Он перехватывает руку Коллинза и не даёт тому рвануть ко мне.
— Давай сосредоточимся на замке. Брэду явно не помешает помощь, — сквозь зубы цедит ему Джордан, кажется, единственный, кто не верит в то, что я лично вёл отряды головорезов Хеды по их души.
— Ты останешься гнить тут, даже если мы сможем сбежать. Я в этом удостоверюсь! — бросает мне Финн и отворачивается.
— Кажется, с самого начала я так и сказал, — отвечаю я и замираю, задумавшись.
Чья ненависть ко мне сильнее — их или моя собственная?
***
Мы стоим на коленях на центральной площади. Сзади стеной стоят братья в чёрных балахонах, спереди — в самом центре площади — в ряд восьмеро наших бунтовщиков, связанных по рукам и ногам. На Хеде сегодня чёрные доспехи и кровавый плащ — и это значит только одно.
Прольётся кровь.
— Я была о вас лучшего мнения, — разочарованно качает головой Лекса. — Но вы даже свой побег нормально устроить не можете.
— Мы научим их хорошим манерам, Хеда, — обещает ей Тристан. — Что прикажете?
— Я хочу, чтобы они умерли. Сдохли в муках на глазах у своих, чтобы это было для всех уроком, — отрезает она, мгновенно сменив наигранное разочарование на яростную жестокость. А потом снова смягчается: — Но так как я высоко ценю любую жизнь, я готова пощадить семерых. Одному придётся умереть. И я жду, что вы сами выберете, кто это будет.
От довольной улыбки Хеды меня пробирает жуть. От сказанного хором «из пепла мы восстанем» пробирает безысходностью. Я ничем не смог им помочь.
— Им нет нужды выбирать, сумасшедшая ты сука, — поднимает голову Финн. — Я всё это придумал. Я их подговорил. Я их освободил. Это ведь меня ты ищешь?
— О! Герой! Самопожертвование! Потрясающе, — она хлопает в фальшивом восхищении. — Возможно, ты думал, что я тут же впечатлюсь твоим благородством и растаю. Но, знаешь, нет. Мне стало даже противно. Так что ты всё равно сдохнешь. Мне жаль.
— Думаешь, ты схватила нас и победила?! — орёт Финн ей прямо в лицо, когда братья заставляют его подняться на ноги. — Тела, может, и принадлежат тебе, но есть место, где мы всегда свободны. Куда никогда не проберётся ни один тюремщик! И это наш разум. Тебе никогда его не получить! Не захватить! Не сломать!
— Я хочу, чтобы вы содрали с него кожу. Медленно, — будто не слыша слов Коллинза, говорит Лекса. — Может, потом я сжалюсь. А пока начинайте.
Его привязывают к столбу. Подносят к коже нож.
Финн кричит тем же нечеловеческим воплем, что я однажды слышал.
Что я всегда слышал в своей голове.
Мне тоже хочется орать от мысли, что это только начало, но вместо этого я сжимаю зубы и поднимаюсь на ноги.
— Хеда, — кричу я. Лекса оборачивается, жестом веля прекратить пытку, и с любопытством глядя на меня. — Я… Я долго с вами общался и многое понял. Позвольте мне самому наказать бунтовщика, что посмел пойти против вас. Мне… Мне правда он противен.
— В самом деле? — она кажется искренне удивлённой. А потом заливисто начинает смеяться. — Ну, вот, герой, а ты говорил, что мне никогда не пробраться в ваш разум. Какая ирония! Позвольте Уэллсу сделать, как он хочет. Я безумно хочу на это посмотреть!
Я подхожу к Финну. Все внутренности скручивает в бесконечную спираль ярости, гнева и боли. Один из братьев вкладывает мне в ладонь кинжал, а я смотрю Канцлеру в глаза. Он понимает. И я понимаю, что он понимает.
Я могу убить его быстро. Хеда будет убивать его медленно.
В глазах мутнеет. Я не сразу чувствую влагу на щеках. Я чувствую только последний вздох Коллинза, когда лезвие легко входит прямо в сердце.
Лекса восторженно хлопает, а мне кажется, что лучше бы я вонзил этот нож прямо в сердце себе. Хеда что-то объявляет о том, что с этого дня я почётный брат всего их сообщества. Все вторят ей, что из пепла мы восстанем. Я хочу упасть, потому что мир вокруг расплывается нечёткими пятнами, но каким-то чудом стою на ногах, вытирая щёки.
Хуже уже некуда. Я цепляюсь за мысль, что смогу извлечь из нового положения какие-то выгоды и помочь всем. Только это не даёт окончательно сойти с ума.
Хеда запрещает мне возвращаться в камеру. Запрещает общаться с другими пленниками — я их не достоин. После заката ведёт куда-то в глубину лагеря, и я шагаю за ней просто чтобы хоть что-нибудь делать. Большой тёмный зал тонет в полумраке, стонах и странных хлюпающих звуках. Сначала я ничего не понимаю, но потом рассматриваю двигающиеся в полутьме фигуры. Их много. И они…
Меня мутит. Тошнота подкатывает к горлу, и я отшатываюсь, впечатываюсь спиной в стену.