— Ну, это дело вашей совести. Мне такие вещи удивительно слышать. У вас безобразно запущена отчетность! — продолжала Саша. — Саломатин вчера чуть не со слезами искал кирпич, выложить стенку котельной на школе. Кирпича нет. А я никак не могу шестьсот тысяч штук кирпича отыскать — потерялась такая малость. Ни по накладным нет, ни на складе! Ваши работники обязаны ежемесячно на первое число фактическое количество имеющихся материалов показывать! Тогда картина наличия и расхода тех или иных материалов всегда ясна. Такой учет у вас не ведется…
— С этим согласен… — неохотно повернул голову от окна Геннадий. Так он сейчас ненавидел, не принимал эту женщину, что больших усилий стоило ему согласиться. — Это удобно. Руки не дошли в спешке… В голову не пришло.
— У вас до многого не дошли руки, а главбух, который должен был вам это все подсказать, — это его прямое дело! — болел. Словно нарочно на самый трудный участок больного человека подсунули.
— Может, и нарочно! — не отказал себе в удовольствии вылить раздражение Геннадий. — Такие отношения с управлением, не поймешь, где случайность, где злой умысел. Я впервые начальником поезда работаю, многого, конечно, без опыта не учтешь.
— Почему в поселке баня работает бесплатно? Поезд содержит банщицу, уборщицу, кочегара. В год это составляет круглую сумму, изымаемую из общего фонда заработной платы. Что строители, не в силах заплатить двадцать копеек за билет?
— Психологически людям приятно, что за что-то не надо платить. Я бы в столовой кормил бесплатно, не знаю, где исхитриться средства найти. Подсобным хозяйством своим обзаводиться надо…
— Вот! Филантроп отыскался… Столовую вы содержите за счет поезда, а надо за счет заказчика! Паромную переправу должен содержать заказчик, а вы опять за счет поезда.
— Ну — это ерунда. Карман один, государственный.
— Карман один, а министерства разные: МПС и Минтрансстрой. Убытки на вас, а не на МПС.
— Это мелочь.
— Из мелочей сложились ваши убытки! Идут рекой грузы к нам до Рудника. Тут мы их перегружаем на машины. Я проверила: много случаев, где накладные у нас и нами оплачены, а раскредитовал Рудник. Грузы эти застряли у них! Мы им это отавизуем и получим деньги.
— Я от них такого не ждал! — возмутился Геннадий. — Выходит, по принципу, что плохо лежит?
— Учет — основа всякого грамотного хозяйства, между прочим. Обижаться вам не на кого и некого обвинять.
Гела сегодня утром долго валялась, курила сигарету за сигаретой, плакала беззвучно — не то чтобы жалела себя, просто стала слезлива, легко плакала, если ситуация была трогательной. И зло брало: ну что же не везет-то так, все время, всю жизнь не везет, словно кто сглазил! Правду говорят, не родись красивой…
Александра Степановна предупредила вчера ее: иду на вы! Под судом Гела еще не была, позора боялась. Цинизм, наплевательство, которые она изо всех сил демонстрировала, были у нее привычно на вооружении. Но на эту ситуацию подобного оружия оказалось мало. И к тому же она не была виновата — вот что обиднее всего! Попала в глупую историю, сделав раз в жизни резкое движение. Доверяла людям, а люди ее доверие обратили во зло. Надо было не трепыхаться, а сидеть где сидела.
Встала, послонялась по запущенной квартире, нечесаная, неумытая, курила опять. Сварила кофе на электрической плитке, отпила глоток, и вдруг затошнило. Еле успела добежать до ванной.
Снова начала курить, размышляя о случившемся, хмурила давно не щипанные широкие брови, щурила ненакрашенные ресницы. И все равно она была молода и красива, поглядев в зеркало, Гела убедилась в этом.
Сняла телефонную трубку.
— Столовую… Девочки, мне Валентину Николаевну! Привет, птичка. Знаешь, какую я хохму отмочила?.. Ну да, видно, клима́т способствует, кто об этом ни ухом ни рылом не беспокоился — пожалуйста! Да на черта мне эти игры, я улечу. Нет, никакого желания иметь рыженькую сибирячку или сибиряка не испытываю. Ладно, я на речку пошла, приходи. Сматываю удочки, моя птичка, благо что подписку о невыезде не брали… Приходи, поговорим, может, вместе рванем. Такого Марата, который только что с дерева слез, ты там у нас в любом зоопарке найдешь! Да шучу, не обижайся…
Потом шла пыльной дорогой к реке, закрыв пол-лица огромными очками, улыбалась неопределенной улыбкой, видела перед собой старое, ставшее как бы новым, желанное уже…
— Ну, я видела ее, — говорила Валентина Николаевна, подставляя солнечным жарким лучам худенькое ладное тело. — Баба как баба… С чего ты взяла, что она тебя попрет?
— Я за версту вижу. Она рабочая лошадь, а я тунеядка по призванию. И потом, ей Геннадий ндра…
— Вот цирк! С чего ты взяла?
— Вычислила…
— Все равно ты зря столько пьешь, — продолжала, поразмыслив, Валентина Николаевна. — Как бы дела ни повернулись, красота всегда нужна. Ты очень подурнела. Такая красотка была, когда мы приехали! Я прямо глаза открыла, не верилось: здесь — и такая изысканная красота! Это винцо, дорогая моя!
— Валя, ты тоже себе в этом не отказываешь, не читай мне марала…
— Я свою норму для хорошего настроения знаю и никогда за нее не уйду. В столовой у себя лишнего куска не съем, хотя уж ешь — не хочу! Но мне надо еще мужикам нравиться.
— Связался черт с младенцем! Мужикам… — пьяно поддразнивала Гела.
— А что? Вон мужики скоро в начальной школе невест будут себе вербовать одноразовых, а мы — хуже? Равноправие так равноправие. Мне мужик нужен только повеселиться, а когда он нервы мне начнет трепать, я скажу: чао, бамбино!
— Гляди, пропустишь момент, как я… С огнем, Валя, я поняла, играть опасно.
— Да ну, не ищи причину, ты этот керосин всегда употребляла. Геннадий ей нравится? Надо подумать, как-то использовать…
— Не хочу. Я рву когти. Уже решила…
На другом берегу Амакана, погуркивая, возился в ягоднике медведь. Женщины наконец заметили его, вскочили. Валентина Николаевна, бледная от страха, быстро одевалась и совала в сумку разбросанные вещи.
— Пошли! — крикнула она Геле уже с тропинки, ведущей в поселок. — Долго ли ему реку-то перемахнуть! Может, это тот самый, что директора сожрал…
— Тем более интересно. — Гела стояла на берегу в купальнике, наблюдая за медведем. — Мне бы хотелось понять. Встретиться и посмотреть в глаза…
— Ты пьяна, мать… Станет он тебе в глаза глядеть! Насильник, что ли? Идем, или я убежала, я боюсь!
— Я людей боюсь, а зверей нет. Я к любой собаке подойду!
Ветер сменился и донес через реку шум и запах. Медведь принюхался, приподнявшись на задние лапы, потом вдруг, перекинувшись назад, побежал, ломая валежник.
— Один день работы «Магируса» стоит триста рублей. Но вместо того чтобы возить грузы, на нем ездит прораб. Потом пишутся наряды на фиктивные рейсы.
— Но везде так! Во всех поездах! Никто об этом не трезвонит, конечно, но что делать? Сорок километров участок у прораба, пешком не побегаешь!
— Пусть на попутках ездит.
— Не надо учить, как нам работать! Я ведь вас не учу? Нет прораба — на участке что-то не делается. Дороже всего обходится безделье, да будет вам известно!
— Согласна. Но должна дать справку: десять лет оттрубила свое прорабом на строительстве Сталинск — Абакан, вы тогда еще в школу ходили… На попутках, да еще в кузове, участок объезжала! Доехала до нужного пикета — хоп с борта! Работала и позже, начальником участка на известных вам сибирских магистралях…
— Не те времена и не те прорабы, — сдался Геннадий, почувствовав, как это ее сообщение вдруг что-то победило в нем, объяснило какую-то неуловимую, ранее раздражавшую его знакомость этой женщины. — И не в том возрасте, увы, чтобы с борта прыгать.
— И каждому для престижа персональный «Магирус» необходим… — уколола Саша. — Чтобы при возможности куда-нибудь на рыбалку закатиться.
Геннадий усмехнулся невольно и потер горстью бородку, скрывая эту усмешку. Все знает, толстуха, объяснять не надо. Да и в общем, как ни берет зло оттого, что он допускал и допускает такие простейшие промашки, надо признать — все, что говорит, справедливо. Справедливо, но обидно! Сначала бы теперь переиграть все. Философ сказал: построив дом, обретаешь опыт, необходимый в начале строительства…