— Саша, там горит, по-моему, — окликнула ее осторожно Ира. — Я есть хочу.
— Ты, как всегда, права… Давай накрывай на стол. Поужинаем — и спать. Слава богу, сегодня спать хочу. — Саша вздохнула, усмехнулась, покачав головой. — Вот дела…
— А почему этот Живляж на тебя орал? Я бы ему поорала! Пусть попробует еще…
— Он огорчился. Слышала? Жена у него улетела, а не сказала.
— С другим мужчиной?
— С чего ты взяла? Нет, одна.
— По телевизору показывали, я видела.
— Да нет, кому она нужна, неряха…
Раскладывает то, что сварила, по тарелкам, сажает Васю к себе на колени, дает ему ложку.
— Вот, Васек. Лафа кончилась. Будешь сам есть. Воспитательница в яслях жаловалась: большой мальчик, сам есть не умеет.
— Лентяй он, — поддакнула Ира и вдруг улыбнулась: — Нет, он хороший, да, Саша? Мой маленький. Я его люблю.
— Вот это правильное заявление. Вася, давай ешь. Такие дела, ребята…
Дети спят. Саша, уже умытая, с волосами, накрученными на бигуди, стоя, читает то, что записала:
«…Ситуация мне — ой как знакома! За все хватался сам, всех подменял, энтузиасты горели вместе с ним: поселок-то, правда, хорош, и успели много. А нечистые на руку, лентяи и бездельники, не желающие делать буквально то, что обязаны, подставляли его. В итоге — финансовый раскордаж, убытки, отсутствие элементарного учета: шестьсот тысяч штук кирпича, привезенного в прошлом месяце, мои девчата по документам не найдут никак — куда ушли? А на школе стену от котельной нечем выложить — кирпича нет! Вот так… Я помогу ему. Спасу то, что можно спасти. Исправлю то, что можно еще исправить. Убытки сократим, уже подготовила два документа для банка. Заставлю рублем работать нерадивых. Хотя уже чую ненависть бездельников и жуликов, которая обращается на меня. Выдюжу, ничего… Задубела кожа за долгую жизнь, а у Генки еще нежная…»
Взяла ручку, присела к столу, дописала:
«…Приходил. Накричал. Так и надо, филантропка нашлась. Иметь врага в лице начальника поезда… С кем тогда работать? Обидно, в общем… Ладно, ложусь спать. Утро вечера мудренее. Между прочим, чувствую, что втянулась в утреннее купание. Здорово бодрит».
Раннее утро. Ира и Саша купаются. С бугра к реке бежит трусцой Геннадий. Увидел купающихся, на лице его — замешательство. Но подбежал, поздоровался. Саша нырнула, словно бы не услышав.
— Здравствуйте… — язвительно ответствовала Ира, — Живляж!
Телеграмма за подписью Баринова:
«Дать тридцать человек каменщиков и плотников на вторые пути по телеграмме замминистра. Дать трех человек опытных механизаторов в совхоз. Дать сорок человек путейцев на строительство вторых путей».
Телеграмма за подписью Верхотурова:
«Людей нет, снимать больше неоткуда. Прошу помочь отделочниками на школу. Механизаторов в совхоз отправил».
Телеграмма за подписью Баринова:
«Бригаду Саломатина полном составе отправить Рудник строительство вторых путей. Отделочников пришлем».
«Бригада Саломатина продолжает работу на школе. Объект курируется райкомом партии. Самому нужны».
Телеграмма за подписью Баринова:
«Возмущен вашим коллективным заявлением направлении головной участок. Трудностей испугались? Легче всего десантом сливки снимать! Попробуйте дыры штопать, подбирая остатки. Должности начальника поезда увольняетесь, как дезертир. Направляетесь распоряжение отдела кадров.
Главному инженеру СМП-55 Михееву: назначаетесь и. о. начальника поезда».
Геннадий сидел в своем кабинете, читая и перечитывая последнюю телеграмму Баринова. Потом откинулся на спинку стула, закрыв глаза. От Баринова он ждал всего, но такой реакции на их заявление отправить с десантом в тайгу все-таки не ждал. Почувствовал вдруг, что сил больше нет, бороться не хочется — черт с ним. Пусть увольняет, унижает — надоело! Во имя чего и для чего бороться? Гела улетела домой, вестей от нее не было и, надо полагать, не будет… У каждого человека имеется предел сил. Был он и у Геннадия.
Вошла Саша.
— Геннадий Иннокентьевич, приятно, что вы с утра пораньше на посту. Я с жалобой! Люба, диспетчер наш, много воли взяла: говорит, опять автобус в Казачинск! Вчера, мол, автобус в Казачинск посылала, надо было с ним ехать, не дам! Вот так и припечатала! А я два документа в банк везу, вчера не готовы были. На не оплаченные заказчиком, но выполненные поездом работы. Один на пятьдесят одну тысячу, другой на сорок две. Справки есть, и банк не может отказать к оплате.
Геннадий вздохнул, проведя ладонью по лицу.
— Это на котельную и посадочную площадку? Хорошо. Для Любы я, к сожалению, уже не командир, меня сняли, так что — к главному инженеру. Но я, пожалуй, сейчас еду в Туринск. Еще не решил зачем, однако еду…
Саша взяла без спросу телеграмму, прочла, ничего не выразив лицом.
— Мне до двенадцати надо в банк попасть. Успеем?
— Если не сломаемся — вполне.
— А обратно я как? Впрочем, что-то найду.
Дорога была тряской. Действительно, кабина «Магируса» — единственный комфортабельный способ передвижения по этим дорогам. Но Саша не удивлялась тряской дороге, привычно вцепилась в ручку под ветровым стеклом, уперлась ногой в передок, оберегая себя от взлетов и падений. Геннадий гнал вовсю, думал о чем-то напряженно, выставив вперед бородку, деловито закусив нижней губой краешек верхней губы.
— Так зачем в Туринск едешь? Решил? — спросила Саша, поглядев на него сбоку.
— Уже на «ты»? — оскалился белозубо Геннадий. — А если восстановят в должности?
— Напугал! Я ведь не всем «ты» говорю. Иной — умри, не дождется.
— Ладно, я же не идиот, шутка. Вспомнил, нынче там совещание. Будет замминистра. Меня не вызывали и слова, ясное дело, не дадут, однако попробую как-то прорезаться. Не в Крым с мужиками просились, в тайгу.
— Сливки опять снимать? — засмеялась Саша. — Да не дергайся! Баринов прав, что начинать легче, чем доделывать. Деньги ты главные тут сожрал. Ну, что у тебя осталось на этот год и на следующий? Собственными силами? Еще один детский садик, благоустройство, расширение больницы. Ну, несколько километров просеки под ЛЭП, ИСО. Трудоемко и малоденежно. Большие объемы сховал, укладка до нас дойдет не раньше как через три года. А до этих пор с твоими делами ты так и так вылетишь. Баринов прав: ход конем от отчаяния?
— Это его психология! — мрачно огрызнулся Геннадий. — Значит, вы ее тоже разделяете? Я-то думал, мы достигли взаимопонимания… Я не за проценты к плану, не за премии работаю. Денег мне хватает. Славу, ордена заслужу — еще молодой. Я хочу освоить новый участок. От нуля до последнего рельсового пакета, покрашенного в белый цвет…
— До «серебряного звена»?
— Да. Вырастить и сохранить людей. Не повторять своих ошибок. Идеально точно сработать. Набело. Я ночи не сплю, думаю: это надо было сделать так, это так сказать, а этого бы не говорить… Пусть люди, которые пойдут за мной, получат в конечном итоге то, что ждут. Я больше никого не разочарую — железно!..
— Молодой ты еще, Верхотуров! — сказала Саша грустно, посмеялась, колыхая большое тело. — И старые повторишь ошибки, и будешь новые делать. Для тебя новые, для кого-то старые. Для меня, например… Ты — мои ошибки повторяешь, я — еще чьи-то. Чем горячей к делу относишься, тем больше ошибок совершаешь.
— Утешительно, конечно! — хмыкнул Геннадий. — Что же, крылышки советуете опустить и плыть по течению?
— Ну вот. Ни черта не понял! Просто не надеяться на жизнь святую и безгрешную. Ошибка ошибке — рознь. Один раз ты своих ошибок испугался, в тайгу сбежал. Опять ошибся — куда побежишь? От себя не сбежишь, собственным опытом делюсь. Надо буднично и терпеливо работать, исправлять, что возможно исправить.
— Вы-то от кого сюда сбежали? От чего?
Саша долго молчала, потом произнесла:
— Я детей увезла. От большого горя. Обязана была увезти.
Геннадий взглянул на нее искоса, ожидая, не скажет ли она еще что. Саша молчала. Он не стал ничего больше спрашивать.
1978―1982 гг.