«Пупсик» ощупывал глазками всю фигуру Юткевича и все сжимал его локоть.
— Не скажите, не скажите, коллега. Вы поступили геройски, а я... смалодушничал. А теперь у нас новый полковник и все такое...
— В какую зависимость с назначением Масловского вы ставите наш разговор перед тем боем? — последовал открыто удивленный вопрос.
— Ну... ваша близость с полковником...
Юткевич резко вырвал руку.
Новый полковник, вопреки ожиданиям казаков и солдат, втайне рассчитывавших на вольную жизнь у «своего» начальника, круто прибирал армию к рукам.
Наступили теплые весенние дни. Стремительно и неукротимо таяли снега. Уже вплотную к высоким городским берегам подступала обремененная весенним паводком река. Солнечные лучи играли на косматых спинах речных волн, разбиваясь в золотистые искры. Горделиво несла свой цветастый полог весна, и выдавались ночи, укрытые этим пологом: влажный ветер, казалось, доносил далекий влекущий запах степных просторов. Враг был вдалеке, и вешними теми ночами о нем не думалось.
Казаки и солдаты томились по вольнице — тесно было им в этом маленьком городке. Мало-помалу бурное казацкое гульбище, затопив городок, перекинулось в ближние деревни и села.
Вот тут-то и проявил себя во всем блеске полковник.
Однажды вечером полковнику рапортовали, что пикет на реке заметил маленькую лодку. Это было подозрительным, так как в разгар половодья редко кто отваживался переплывать на другой берег. По лодке стреляли, но ничего этим не достигли. Полковник приказал снять пикет и посадить его в полном составе на гауптвахту. Ночью полковник направился в казармы. Возмущению его не было предела, в казармах он обнаружил не одного в стельку пьяного казака, многие же вообще разгуливали где-то, а часовой возле конюшен спал безмятежным сном, надвинув на глаза папаху. Вызванные казачьи есаулы пытались было оправдаться тем, что охрану казарм следует возложить на солдат, а казаки — народ вольнолюбивый, и дисциплина для них, дескать, что тюремная решетка. Полковник не сдержался. Разразившись руганью, он сорвался с места, подбежал к старшему есаулу и наотмашь хлестнул его по щеке. Есаул глухо ойкнул и покачнулся.
— Под арест! Под арест! — бушевал полковник, и жутковато было видеть его дьявольскую маску-лицо.
Потом, когда униженного таким образом есаула вывели, он понемногу стал успокаиваться и, сидя на кожаном диване, цинично тыкал нагайкой в офицеров, а они в замешательстве, молча наблюдали всю эту сцену.
— Есаул, говорите вы, бог и царь? Только он, говорите, и может ладить с казаками? Он, хотите вы доказать, избран казаками?
И так как удивленные офицеры ничего не хотели говорить в ответ, он, откидываясь всем туловищем, скорченным от сумасшедшего хохота, рубил наотмашь:
— Кобыле под хвост таких избранников! Распустились как... сволочи. Каждый офицер,— он тыкал пальцем в каждого,— должен сегодня же проверить свои отряды... А вы,— обращался к есаулам,— объявите казакам мою волю. Выходить за пределы города после двенадцати запрещаю, водиться в... запрещаю... Кстати, этого Конникова или Кобылкина, что спал у конюшни, отправить в обоз. И всех! Зарубите себе на носу раз и навсегда: любого казака, который будет нарушать мой приказ, в обоз ...чистить.
И потянулись долгие, напряженные дни.
В полночь вдруг заливался пронзительный звук горна, перепуганные казаки, сбивая с ног все, что попадало на пути, высыпали на казарменный плац, седлали лошадей, толкая друг друга. Полковник Масловский тут же, перед всеми, отчитывал есаулов или офицеров за медленный сбор отрядов, щедро раздавал наказания.
Измученные и злые расходились после таких ложных тревог казаки и солдаты, и в этой озлобленности постепенно стиралась вражда между казаком и солдатом, назревал общий гнев, чтобы однажды взорваться и засыпать бесследно «лихую жизню», виновников ее.
С утра до позднего вечера длились военные учения, былая вольница кончилась, не было ее в теперешней казачьей жизни. Редко кто из казаков не затаил ненависти к полковнику, когда была объявлена воля последнего: каждый казак, как и солдат, должен проходить строевую муштру. А старый усатый есаул, обиженный полковником, пряча ухмылку в пышные свои усы, ходил среди казаков, сыпал шуточками, которые, как тупое шило, кололи казачьи сердца:
— Подождите, ребятушки, скоро будете полковнику сапоги чистить, баб водить к нему...
Казаки слушали, вяло огрызались, но и возразить всерьез есаулу никто не мог. Вечерами, в потемках, кто-либо из казаков незаметно вырывался из казарменного плена, скрывался в кустарнике, росшем вдоль берега, за казармой, растягивался на росистой траве, и казалось тогда казаку, что чует он гул пробуждающейся по весне земли, что зовет его земля неслышными кличами, и трепетал казак от призывной тоски сеятеля. Казак дрожащими ноздрями, как зверь, втягивал в себя запах земли, словно в сговор вступал с нею. И, хмельной от таинства этого сговора с землей, волокся он на тяжелых ногах в казарму, не раздеваясь падал на нары, чтобы во сне, в бреду, побыть подольше с мечтой своей.