— Пусти! — человек рванул руку, и листок бумаги полетел на усыпанную семечной шелухой землю.
Юткевич поднял глаза на человека, и кровь прилила к еда лицу. Перед ним стоял Кравченко. Он заметил минутную растерянность Юткевича, изо всех сил рванул руку и побежал, стараясь затеряться в рыночной суете.
— Стой, стреляю!
Юткевич бросился вдогонку, но Кравченко исчез за монастырской стеной, лишь выпавшие из кармана листовки разлетелись по улице. Едва сдерживая себя, Юткевич нервно принялся собирать их, мысленно угрожая Кравченко расправой.
Вечером, переодевшись, взял ком листовок и пошел к Масловскому. Он все взвесил, он решил скрыть от полковника свою неожиданную встречу на рынке: «дежурство» у него и так было не ахти какое.
Масловский встретил его приветливо, как всегда. С одним Юткевичем он и разговаривал по-человечески, и от этого всегда было не по себе. Пробежав глазами листовку-прокламацию, Масловский сверкнул глазами и присвистнул. С плохо скрываемым отчаянием промолвил:
— Вот вам и подарочек пасхальный! — Потом резко встал, подошел к окну, с силой толкнул раму, и легкий ветерок хлынул в комнату.— Ты знаешь, Стась, завтра пасха...
Юткевич удивился неожиданной теплоте в голосе этого грубого человека, улыбнулся..
— Да... Я это знаю... Но я знаю и то, Саша, что ты подписал расстрел казаку, прятавшему такую листовку...
Масловский круто повернулся к нему.
— Да. Я перестреляю их всех. Не армия, а бардак. Если генерал надеется на победу, так это лишь старческая мания. Факт!
Потом он подошел к шкафу, достал оттуда бутылку и рюмки, поставил их на стол, глухо щелкнул в дверях ключом.
— Оставим все это. Завтра пасха...
Они выпили. Юткевич едва перевел дух. Это был спирт. Вскоре в голове зашумело, и он, покачнувшись, опустился в кресло.
— Завтра пасха...
И внезапно с какой-то удивительной отчетливостью всем существом ощутил тревогу, перемешанную с ужасом. Словно бы какое-то давнее пророчество начинало сбываться наяву. Точно беспощадный меч был занесен над ним. И возникло чувство гадливости, подкатило к горлу, и трудно было понять, чем вызвано оно, это чувство,— присутствием полковника или действием спирта. Он сорвался с кресла и ринулся бежать из комнаты Масловского.
В темноте он вдруг застыл на месте. Прямо перед ним багровым заревом полыхало небо. Били церковные колокола, но не по-праздничному, а тревожно, набатом. Где-то в отдалении воздух разрывали выстрелы. Зарево выхватывало из темноты углы домов и перекрестки улиц, и в кровавых сполохах всюду метались люди. Ночной город набухал гулом. Совсем близко от Юткевича пробежали двое. Возбужденные голоса их заставили Юткевича затаить дыхание. Они задержались, прикуривая.
Б а с. Разбушевались так, что не сдержать!
Т е н о р (подхихикнув). Офицерье в подштанниках выволокли из борделя. Один отстреливался, так его штыком насквозь!
Б а с. Лишь бы Грай подоспел... В самый разгар надо попасть, а то еще одумаются.
Т е н о р. Не одумаются! Казаки озверели, как волки.
Юткевич, нащупав наган, сбросил с плеч шинель и в одной рубашке двинулся вперед.
Вскоре он уже был возле церкви. Тут было светло как днем. На площади шумела толпа. Из выбитых окон лавки на улицу летели штуки сукна, сапоги, парфюмерия, какие-то банки, щетки... Люди дрались из-за этих вещей, нагружались поживой. Солдат наматывал на себя сверток ситца. На штыке у него болтался алый шарф. Несколько человек волокли за волосы попа в золоченой ризе. Поп жалобно стонал, упирался. Где-то стеганул очередью пулемет. Это кучка офицеров отстреливалась с пожарной каланчи. Сыскались охотники и подожгли каланчу, пламя отрезало офицеров от земли, пулемет замолк. Потом занялся огонь над церковью. Конца-краю не было разгулу казацкой вольницы. В отблесках пожаров митинговали. Залитые багрянцем человеческие лица пугали, словно привидения. Пробираясь сквозь толпу, Юткевич оказался около митингующих, заметил среди них Кравченко. В солдатской шинели, в большой с чужой головы — кубанке он выглядел воинственно. Юткевич похолодел и заторопился выбраться из этой Варфоломеевской ночи.
Снова оказавшись в темноте, он побежал к Масловскому. У самых ворот ревел мотор автомобиля, и голос Масловского отдавал последние приказы. Эти приказы никем не выполнялись. Лишь один из всех подчиненных оставался верным своему полковнику — молчаливый и неуклюжий шофер.
Юткевич подбежал к Масловскому.
— Торопитесь, полковник! — почему-то во весь голос прокричал он.—· Сюда идут.
— А я уж думал, что от тебя горстка пепла осталась. Эти паршивцы... — Масловский недоговорил, но было понятно, что речь шла об офицерах. — Оденься, и едем.