Д о л м а т о в (заглянув в глаза секретарю). Приезжаю, понимаешь, и сразу же к начальнику. Ты хочешь, говорю, чтобы наши французы взбунтовались? Понимаешь, поставил вопрос, а сам молчу, жду. А он, милый мой, испугался. Честное слово, испугался. И этак наискосок резолюцию на бумаге — чирк! (Он заливается смехом, и серебристый ежик на голове начинает забавно шевелиться, — так и хочется пятерню ему в волосы запустить. Потом, успокоившись, Старик придает лицу загадочное выражение.) И, знаешь, что было дальше?
К р а в ч е н к о. Ну?
Д о л м а т о в. Я поблагодарил его за валюту, а затем все же сказал, что нельзя быть таким уступчивым. Надо кулак покрепче сжимать. Он так и вспыхнул!
«Точно маленький, — думает с улыбкой Кравченко. — Достиг своего и радуется. Ай да Старик!»
— На рудник, Старик, отправились комсомольцы рудодробильни,— говорит он позднее.— Я пришел посоветоваться с тобой. Есть кое-какие сомнения. Выслушай...
Долматов заглядывает в глаза Кравченко и улыбается в ответ как-то особенно приветливо, искренне. По такому взгляду сразу видно, что любит Старик Кравченко, верит ему.
— Выкладывай, секретарь, все говори. Может, и разберемся в твоих сомнениях.
Кравченко перешел к сути дела сразу. Он рассказал Старику о том, как часто приходилось ему относиться к людям с подозрительностью, к людям, которых считали своими, среди них были и очень близкие товарищи, как распадалась дружба и после нее оставалось иное — вражда. Вкратце вспомнил он историю со Станиславом Юткевичем и, рассказывая о нем, заметил: то вспыхивают, то гаснут, делаясь непроницаемыми, глаза Старика. Да, друзья становятся врагами. В сложной жизненной борьбе он научился настороженно относиться к людям, он, как охотник, приобрел острое чутье.
И неужели теперь здесь, в этой борьбе за социалистическую индустрию, в борьбе, ставшей смыслом жизни его, человека закаленного,— он ошибается? Старик не понимает, в чем же дело. Кравченко называет Бердникова. Да, да, он сам понимает, что нельзя с маху бить по голове, если нет для этого серьезных оснований. Но сохранять осторожность, сохранять бдительность, быть внимательным и чутким нужно обязательно.
— Ты, Борис, не понимаешь нашей линии,— мягко говорит Долматов,— ты хорошо практически проводишь ее, но порою не умеешь глянуть глубже и увидеть перспективу. Известная группа старой интеллигенции со всей катастрофичностью почувствовала однажды, что класс их гибнет, что линия их класса — не прогресс, а регресс. Как должна поступать такая группа, Борис?
— Нет, не о том речь идет, Старик. Такую переоценку лучшими людьми их класса я понимаю. Но среди лучших могут быть и другие лучшие, лучшие в кавычках, с оговорками.
— Правильно, секретарь. Именно этим обстоятельством и осложнены условия нашей борьбы. Но твоя постановка вопроса отрицает любую возможность перевоспитания, перехода. Вот, конкретно, Бердников, Он спец достаточно солидный, он умеет работать с нами, он внимательно прислушивается к нашему голосу. Подожди. Я не отрицаю, что где-то на задворках его психики уцелели скрытые вражеские намерения. Это вполне естественно. Но нам бердниковы сейчас нужны, у нас мало специалистов. Они растут, но их еще недостает. Вот в чем основа основ.
— А факты загрузки пустой породы? Он ведь обосновывает это якобы научно.
Долматов провел ладонью по колену, разгладил складку на нем. Он помолчал некоторое время, словно взвешивая что-то, а потом резко поднялся и снова обнял Кравченко за плечи.
— Это мы еще раз проверим. Бурдюка прикрепи к этому делу, пускай займется, изучит. Да, знаешь, стоит и самого Бердникова вызвать, чтобы объяснил все.
В ту же самую минуту на противоположном конце поселка, в гостинице для специалистов, шла к концу приятельская беседа двух инженеров — Бердникова и Васильева. Они, судя по всему, горячо спорили и достигли согласия, преодолев не одно препятствие. Но согласие было достигнуто. И теперь еще лица их были возбуждены. У Бердникова оно хранило привычную гримасу, а тонкие, как бы вырезанные по слоновой кости, черты лица Васильева, казалось, были еще четче оттенены этой возбужденностью.
— Вы пойдете и скажете, что ошиблись в техническом расчете и готовы его выправить. Согласитесь, коллега, это единственный выход!
— Я давно говорил, что с вашей головой нужно быть сенатором.
— Сенатором? — черты лица Васильева заострились еще больше. — Сенатором?