Десятки обнаженных женщин стояли на лужайке, изрезанные острыми бритвами, которые оставляли легкие шрамы. Их лица, закрученные в черные шарфы, не видели света, спрятавшись за плотной материей. Лишь кончики рыжих волос аккуратно ласкали плечи. Тела, усеянные десятками больших синяков и гематом, словно умели говорить, просили небо пощадить их, чтобы оно сбросило звезды, которые пробьют души насквозь, оставив в линиях воздуха кровавый след, избавив от страданий бренные сердца. Женщины тихо стонали, массируя руками изуродованные груди. Их животы надувались с каждой секундой, а кожа становилась такой прозрачной, что можно было разглядеть, как в утробе начинает расти маленькая жизнь. Венозные трещины бежали по телам, скапливая в себе загустевшую черную кровь. Младенцы в утробах пытались открыть глаза, сдавливая пуповиной аорту. Громкий плач наполнял лужайку. Болезненные стоны проникали в каждый сантиметр воздуха, заполняя собой все пространство. Ряд измученных дам пал на колени. Из узких влагалищ медленно закапали кристаллики крови. Эта боль пронзала их измученные тела, а маленькие ручки царапали прозрачную кожу, стараясь вскрыть живот. Фонтаны багровой горячей жидкости обволакивали траву, покрытую каплями росы, заставляя Макса пятиться назад, но было уже поздно. Пронзительный крик разрезал воздух. Женщины, медленно, одна за другой, поднимались на дрожащих ногах. Их животы выпустили зародышей, оставив лишь обвисшую кожу, кровоточащую и мерзкую. Ступни поглощала трава, смешенная с венозными артериями, девушки едва удерживались на ногах. Они царапали руки, отрывая куски мяса, гнилого и черного, пальцами тянули за вены, словно за тонкие нити в сплетении куклы, чтобы уничтожить конструкцию. Синие струны рвались с прекрасным звуком, выпуская в мир новые ручьи крови. Из сжатых узких влагалищ свисала пуповина, которая обтягивала шею зародыша, будто виселица лишает жизни людей. Их черные шарфы пали, как величественный флаг смерти, развиваясь на ветру, танцуя в вальсе. Ох, эти дети. Они висели между ног своих матерей, такие умиротворенные и сонные, не способные даже открыть глаза, ведь воздух уже давно не поступал в легкие. Их тела медленно остывали. Израненная кожа позволяла прикасаться к себе десяткам капелек крови, которые спускались из влагалищ, минуя пуповину. Они так нежно скользили по мертвым холодным телам, описывая новые узоры, пока мертвые дети слушали колыбельный визг своих матерей.
Вдруг, глаза зародышей открылись. Макс быстро забежал в дом, сбивая на своем пути пустые бутылки. Парень упал на колени около кофейного столика. Горсть розовых пилюль, глоток крепкого алкоголя, что обжигает десна, молчание, душераздирающий страх. Всего лишь брешь между реальностью и психологическими травмами разума.
- Папа! – послышался крик со второго этажа – Быстрее! Иди сюда, папа!
Виктория сидела на углу кровати, сжимая что-то в своих маленьких ручках. Знаете, словно боги охраняли что-то великое в своих безупречных ладонях. И почему они так чисты? Будто комок новой жизни греть в сплетении пальцев, как в клетке. Навсегда. Макс подошел ближе. Его глаза заметили блик тепла в холодных ладонях. Омерзительная доброта на умирающем теле. Моль. Такое фееричное существо.
- Папа! Оно такое живое – громко кричала девочка – Папа! Папа!
Сквозь сухие уста Виктории пробивался слой белоснежной пены. Она смешивалась с кровью, которая так хотела увидеть этот мир, маленькую комнатку, что выглядывала из узких трещин на, потрепанных болезнью, губах. Тело девочки трясло. Казалось, что судороги вновь закружили свой великолепный танец, исполненный под мелодию хрипоты, которая сковывала горло, стараясь вытолкнуть из себя жидкую субстанцию. Отвратительный запах наполнял бетонный квадрат. Мокрое пятно на одеяле извергало аромат аммиака. По ножкам девочки, которые тряслись в непонятной системе, стекали ручейки мочи. Розовая синтетика, покрывающая тело Виктории, была заляпана смесью пены и крови, рвоты и красоты.