Авалон Кинкардин впервые в жизни потеряла сознание и замертво рухнула на руки подоспевших женщин, заливая кровью свое платье.
14.
Было тепло, и все же она дрожала от холода. Что-то мягкое и тяжелое укрывало ее от шеи до ног. Левую руку пронизала острая боль.
— Не бойся, — прозвучал над ее головой знакомый голос со странным, чужеземным выговором. — Могло быть гораздо хуже. Теперь кровотечение остановилось.
— И как раз вовремя, — отозвался другой голос, низкий, глубокий, напряженный. Узнав этот голос, она открыла глаза.
— Авалон, — сказал Маркус и, наклонившись над ней, сжал ее здоровую руку.
Авалон попыталась сесть. Голова у нее кружилась. Маркус помог ей приподняться и бережно прислонил спиной к подушкам. Она была в покоях лэрда. Авалон никак не могла привыкнуть, что это и ее собственные покои. Небо за окном алело, значит, теперь то ли закат, то ли восход.
— Осторожней, — умоляюще попросил Маркус. — Ты потеряла слишком много крови.
— Все в порядке, — заверила она, не совсем, впрочем, искренне.
Рядом с Маркусом возник Бальтазар, пряча руки в широких рукавах своих просторных одеяний.
— Будь ты на войне, леди, таким ударом ты прикончила бы врага.
«Это, наверное, шутка», — подумала Авалон и слабо улыбнулась. Маг улыбнулся ей в ответ.
— Теперь за тебя можно не беспокоиться, — объявил он. — Чего, впрочем, я не сказал бы о твоем муже.
Маркус пропустил его слова мимо ушей.
— Как ты себя чувствуешь? Ты помнишь, что произошло?
— Все в порядке. Я…
«Кровь, гоблины, смерть!» — зашипела химера. «Прекрати!» — мысленно приказала ей Авалон.
— Я ничего не помню. — Авалон закрыла глаза, спасаясь от пристального взгляда Маркуса, и откинула голову на подушки.
Она скорее ощутила, чем услышала, наступившую тишину: сомнение, настороженность, боязнь утомить ее. Что ж, если таким образом можно избавиться от расспросов, она притворится уставшей, хотя на самом деле совсем не устала. И помнит все.
— Хорошенько подумай, леди, — посоветовал маг, нарушая молчание. — Было бы только лучше, если б ты делилась с Кинкардином всеми своими воспоминаниями.
Авалон открыла глаза и взглянула на Бальтазара, который стоял за спиной у нахмуренного Маркуса. Одетый в черное маг изящно повел плечами.
— Муж и жена должны делиться всем, что у них на душе. Во всяком случае, так считают у меня на родине.
Авалон перевела виноватый взгляд на окно, пылавшее закатным светом, и услышала, как маг легкомысленно добавил:
— Впрочем, здесь, быть может, принято иначе.
— Он направился к двери, но на полпути остановился.
— Но ведь быть всегда одному — это так холодно.
— И ушел.
— Какого дьявола он все это нес? — мрачно спросил Маркус.
Авалон опустила взгляд на укрывшие ее одеяла.
— Глупости все это, — пробормотала она. — Мне нужно встать. Я ведь не больна.
Она хотела откинуть одеяло, но Маркус положил руку ей на плечо, вынудил снова лечь.
— Авалон, сегодня вечером в кухне ты ножом разрезала себе вену. Это ты помнишь? У тебя вытекло много крови, мы едва сумели остановить ее.
— Вот как, — слабым голосом отозвалась она. — Но теперь мне уже лучше.
— Ты останешься здесь, — твердо сказал Маркус. — Потерять столько крови — это очень опасно. Я не допущу, чтобы ты навредила себе.
— С какой стати я буду вредить себе? — раздраженно возразила Авалон. — Все, чего я хочу, — встать и…
— Нет! — крикнул Маркус так громко, что она замолчала.
В тишине стало слышно, как гремит на ветру неплотно прикрытая ставня.
Маркус тяжело вздохнул и с силой провел пятерней по густым волосам.
— Извини, — пробормотал он и вынужденно усмехнулся. — В последнее время я только и делаю, что извиняюсь перед тобой. Тебе это, должно быть, уже надоело.
— Ты жалеешь, что прикрикнул на меня? — спросила Авалон.
Маркус снова вздохнул и встал, отошел к окну; в каждом его движении сквозило беспокойство.
— Мне доводилось видеть, как люди умирали от такого пореза, — сказал он. — Кровь не могли остановить, и жизнь попросту вытекала из них по капле. Ужасное зрелище.
Ставня вновь загремела, но Маркус придержал ее, поправил задвижку, и неумолчный вой ветра превратился в еле слышный шепот.
— Я не умру, — сказала Авалон.
— Не умрешь, — подтвердил Маркус. — Я тебе не позволю.
Он вдруг обмяк, уткнулся лбом в окно.
— Как же я устал, — пробормотал он. Авалон впервые слышала, чтобы Маркус открыто признавал ся в усталости.
— Приляг. — Она похлопала по кровати рядом с собой.
— У меня еще столько дел.
Авалон невозмутимо ждала. Наконец Маркус повернулся к ней лицом, и тогда она выразительно посмотрела на него, еще раз хлопнув рукой по простыне.
— Приляг, — повторила она.
У Маркуса вырвался смешок.
— Бальтазар, кажется, считает, что мы должны быть до конца откровенны друг с другом.
— Да, примерно так он и сказал.
— Но ведь это может быть опасно, Авалон. Ты не знаешь…
— Я знаю, что мне нечего опасаться, — твердо сказала она.
— В самом деле?
— Да.
— Как ты во мне уверена, миледи. Я этого не заслуживаю.
— Маркус, — сказала Авалон, — я не стала бы тебя обманывать. Я уверена, что уже хорошо знаю тебя.
— Когда мне сравнялось восемнадцать, — проговорил он, не сводя глаз с ее руки, — я успел уже повидать много жестокостей. Я видел, как целые армии режут друг друга из-за религиозных разногласий. Я видел, как цивилизованные люди, люди, считавшие, что их благословил сам бог, вели себя точно стервятники в беззащитных селениях. Я видел, как был убит мой рыцарь. Но все это бледнеет перед деяниями не скольких людей. Они называли себя монахами.
Зачем он все это рассказывает? И тут Авалон вспомнила обжигающий сон о пустыне, струйках песка, мучительной жажде.
— Как Бальтазар? — спросила она вслух.
— Нет, не совсем, хотя они принадлежали к тому же ордену. Вначале они показались мне добрыми, да же великодушными. Они ухаживали за мной, лечили мои раны. Трюгве, видишь ли, решил, что мы должны вдвоем очистить от неверных Дамаск. Он погиб, едва войдя в городские ворота. Впрочем, стражникам только и оставалось, что убить его, он совсем обезумел. А поскольку я был его оруженосцем, христианской собакой, они решили убить и меня.
Маркус привалился спиной к стене и сполз на каменный пол, сел, положив руки на колени.
— Но тут появился Бальтазар и пришел мне на выручку.
— Он спас тебя?
— Если можно так выразиться. Он отвлек стражников, чтобы я сумел отползти подальше от ворот. Потом он ухитрился отыскать меня и приволок в монастырь. Понимаешь, эта обитель стояла вне городских стен и почти не пострадала от войны. Монахи сделали все, чтобы вылечить меня.
Авалон снова увидела, как наяву, припорошенное песком распятие, белые, пышущие жаром стены, человека, привязанного к столу. И опять во рту у нее пересохло.
— И вправду все, — пробормотала она.
— Вначале, — уточнил Маркус. В нем росло напряжение, верный и зловещий признак того, что призрачная змея набирает силу.
— И что же было потом? — очень тихо спросила она.
— Ты мне снилась, Авалон, ты знала это?
Такой резкий переход насторожил ее, и в недрах ее мыслей предостерегающе шевельнулась химера.
— Ты была ангелом посреди пустыни, — продолжал Маркус, глядя на нее льдисто-голубыми глазами. — Ты несла мне избавление. Помнишь?
Химера открыла глаза и дерзко воззрилась на Авалон: мол, посмей только отрицать это!
— Это же был твой сон, — ответила Авалон.
— Да, но и ты была там. Только не тогда. Благодарение богу, не тогда.
— Я не понимаю, — созналась она.
— Помнишь ты посланников папы? — В отрывистом голосе Маркуса прозвучала безудержная ненависть. — Помнишь этих слуг божьих? Они обрекли бы меня на долгую и мучительную смерть всего лишь за жалкую кроху того дара, которым обладаешь ты. И ты еще удивляешься, что я не позволил им забрать тебя?