И видит, как они доходят до цели. И вот уже противники, припертые к стене, не выдерживают своего притворно благодушного тона, выходят из себя, начинают брызгать слюной, глазки загораются злобой, на лицах выступают красные пятна. «От нападений Столетова на заседаниях, — писал Андрей Белый, — расстраивались сердца, случались истерики». Так оно и было. Белый не указывает истинной причины «нападений Столетова». Принимая на веру версию, распространявшуюся реакционной профессурой, он говорит, что Столетов был просто-напросто беспринципным скандалистом. Он умалчивает о том, что атаки Столетова были атаками против всего реакционного, псевдонаучного, затхлого, закоснелого.
Говорим: русская наука, русские ученые. Вспоминаются замечательные открытия, замечательные люди, чистые рыцари науки. Но на кафедрах университетов и в научных учреждениях были не только Ломоносовы и Менделеевы, Лобачевские и Бутлеровы. Немало там было и просто охотников до профессорского жалованья. Имена этих людей канули в Лету. Их знают разве что уж очень дотошные историки. Но одно дело — рассматривать через лупу мемуаров, разных архивных документов этих людишек, другое — быть их современниками, находиться с ними рядом. О, тогда они были всемогущи! Не преуспевая в науке, они великолепно преуспели в искусстве карьеризма, организации склок, подсиживания. Эти люди отравляли жизнь настоящим ученым, вынужденным находиться под одной крышей с ними.
Рядом с Ломоносовым был подлец Шумахер, рядом с Брашманом — Юркевич, не гнушавшийся печататься в трудах Киевской духовной академии, в поповском издании.
Профессор! Это слово в прежние времена употреблялось как синоним чего-то консервативного, крайне спокойного, приспосабливающегося к власть предержащим, как синоним чего-то очень рутинного. Сколько в старой литературе есть иронических образов профессоров! Серебряков в «Дяде Ване» Чехова. А какова университетская затхлая среда в чеховской «Скучной истории»! Существовало даже выражение «профессорская наука». Это была наука маленьких идей, скучного пережевывания общеизвестных положений. Но были, конечно, и другие профессора. Борьбу с казенной лженаукой вели лучшие русские ученые. Они выступали против этих лизоблюдов, людей с шарнирными душами — только нажми, и сложится, не ломаясь, — стяжателей, людей с учеными званиями, а интересами лавочников. К боровшимся с такой профессурой и примкнул Столетов.
Не нужно было быть пророком, чтобы уже по первым шагам Столетова понять: трудна будет жизнь этого человека.
Высоко принципиальный, необыкновенно честный, непреклонный в своих убеждениях, Столетов никогда не уклонялся от борьбы, если в ней была необходимость.
«Этого человека, — писал А. П. Соколов, — никогда нельзя было упрекнуть, что он ради своих интересов изменил свои убеждения, что он старался приспособиться к требованиям среды или обстоятельствам. Он предпочитал оставаться верным своим принципам, хотя это иногда ему стоило немалых страданий. Чувство долга, высокое сознание долга было одной из замечательнейших сторон Столетова.
Никогда, ни при каких обстоятельствах Столетов не извращал истину, не старался ради каких-либо интересов представить факты или события в ложном свете. Слушавшие Александра Григорьевича Столетова всегда знали, что его рассказ точно, без всяких прикрас, не скрывая никаких темных сторон, рисует действительное положение дел».
«Признав что-либо справедливым или натолкнувшись на несправедливость, — пишет К. А. Тимирязев, — он шел напрямик для достижения первого, для устранения второй. Не выискивая борьбы, он никогда не уклонялся от нее ради эгоистического желания спокойствия, достижения житейских благ или сохранения так называемого «мира и согласия»… В этом потомке старых новгородцев было что-то гордое, непреклонное — полное отсутствие той податливости, той, так сказать, пластичности, готовой ко всему приспособляться».
Столетов мог быть очень резким. Но люди поумнее на него не обижались. Ведь Столетов никогда не руководствовался личными интересами. Он воевал за дело, за идею. Это был человек, как мы сейчас говорим, принципиальный. Столетов мог быть в гневе, ярости, но он не знал мелкой раздражительности, непреходящей, как хронический насморк. Если человек, против которого он боролся, изменялся к лучшему, то и Столетов менял к нему свое отношение. Это отлично показывает продолжение истории с Любимовым. Уж каким, казалось бы, непримиримым был Столетов к Любимову, как яростно сражался с ним! Но вот в девяностых годах Любимов начал отходить от реакционной группировки, занялся всерьез физикой, стал конструировать остроумные приборы для лекционных демонстраций, стал помогать изобретателю киноаппарата, и Столетов сразу же к нему изменился. На конгрессе русских естествоиспытателей и врачей 1893 года он пошел на примирение с Любимовым, он пишет об интересных опытах Любимова своим друзьям, он говорит о нем с трибуны.
Восстановив против себя реакционных профессоров, Столетов в то же время завоевал глубокое уважение у передовых ученых, таких же, как и он сам, энтузиастов русской науки.
За суховатой и сдержанной внешностью этого человека, не терпящего фамильярности и сентиментальных излияний, они увидели человека внимательного и отзывчивого. Товарищи знали, что в затруднительных случаях они всегда найдут у Александра Григорьевича горячую и энергичную помощь и поддержку. «Я не знаю человека более обязательного, более готового помочь другу своим советом, знаниями или трудом, — говорил А. П. Соколов. — Бывали, конечно, случаи помощи и материальными средствами, хотя Александр Григорьевич никогда о них сам не рассказывал».
«Не в его характере, — вспоминал Тимирязев о своем друге, — было выставлять напоказ людям свои глубокие и симпатичные душевные качества. То доброе, которое он делал, он делал так, что шуйца не ведала, что творит десная…
Факультетские товарищи вспоминают один случай, где своими более чем скромными средствами он подоспел на выручку серьезно нуждающемуся, когда этих средств недостало у более богатого, чем он, университета».
А. П. Соколов рассказывал: «На самом себе я имел случай испытать не раз чувства его искренней дружбы, особенно же она обнаружилась в 1888 году, во время моей болезни в Боржоме. Александр Григорьевич, случайно туда попав в то же время и узнав, что я лежу в беспомощном состоянии, взял меня на свое попечение, более недели ухаживал за мной, как нянька, лишая себя прогулки, наконец, устроил для меня в одном русском семействе хороший домашний стол и пр. Вообще дружбу свою Александр Григорьевич проявлял не на словах, но на деле, в активной форме».
Вскоре же после водворения Столетова на университетской кафедре его коллеги и слушатели убедились, что к ним пришел не только превосходный лектор и замечательный человек, но и крупный исследователь.
Зимой 1868 года Столетов заканчивает свою магистерскую диссертацию, он сумел одолеть головоломную общую задачу электростатики, расчленив ее на ряд более простых задач. Запутанное взаимодействие между множеством проводников Столетов свел к сумме многочисленных простых взаимодействий между всего лишь двумя проводниками. Объединив результаты решения частных простых задач, Столетов получил решение общей задачи.
В своей первой работе — чисто теоретической — Столетов показал себя человеком, виртуозно владеющим математическим аппаратом.
Диссертацию Александр Григорьевич прочитал 15 февраля 1869 года в Московском математическом обществе.
В мае 1869 года состоялась защита. Ему присваивают степень магистра. Сторонний преподаватель, все это время получавший более чем скромное жалованье — 500 рублей в год, утверждается в звании доцента.
Вскоре после защиты диссертации Столетова постигает большое несчастье: он заболевает тяжелым нервным расстройством. Его организм не выдержал чрезмерного напряжения. Подготовка курса лекций, бессонные ночи, проведенные над диссертацией, горячие схватки на заседаниях совета не прошли даром для здоровья Столетова.