Для успешности опыта полезно предварительно подогреть воздух внутри шара, чтобы он лучше раздулся.
Когда шар поднялся и летит по направлению ветра, то он находится в относительном покое (в отношении воздуха), вследствие чего его ветер как бы не обдувает и нагревание солнечными лучами дает ему более высокую температуру, чем это мы заметили из наших опытов (22° Ц).
Понятно, что такие аэростаты не могут быть удобны для человеческих полетов, между прочим, и потому, что размеры их должны быть чересчур значительны, так аэростат, поднимающий одного человека, должен иметь сажен 10 в диаметре.
Пустив лететь наш солнечный воздушный шар утром, при ясной погоде, часов с 9-ти и до 3-х пополудни, найдем, что он может пролететь по ветру в 6 часов около 240 верст, считая по 40 верст в час (средняя скорость свободных аэростатов).
Предполагаю весною следующего года произвести опыт пускания такого аэростата.
Извините, если сообщение мое о солнечном аэростате не ново и не интересно!
Я работаю, по обыкновению, над металлическими управляемыми аэростатами, о чем надеюсь писать Вам особо».
Кто‘поймет дерзкую, такую поэтическую мечту Циолковского о «солнечных аэростатах», поднимающихся в ясный, погожий день в голубое небо! Но со Столетовым он может поделиться, этот человек — * сам великий мечтатель, сам великий путешественник в неизведанные страны науки.
«Прошу Вас не оставлять меня!» — такими словами заканчивал письмо Циолковский.
Нет, Столетов его не оставит. Он со всеми, кому дорога Россия, русская наука, кого теснит самодержавие.
Так жил Столетов.
Времени для продолжения своих исследований совершенно не было. Не имея возможности отдаться этим исследованиям, он настойчиво советовал всем соприкасавшимся с ним физикам продолжать, непременно продолжать эти исследования. Столетов все же надеялся: может быть, наступит когда-нибудь время, когда он сможет снова, вернуться с Иваном Филипповичем Усагиным в маленькую комнатку, где пылятся на полках его приборы. Но этим надеждам не суждено было сбыться. В начале девяностых годов наступила самая тяжелая полоса в его жизни. «Угнетенное состояние духа и потрясенное здоровье, писал А. П. Соколов, — явились новою помехою для работы, которая так и не возобновилась более».
XIV. Два гения
В мае 1891 года выпускник Страсбургского университета Петр Лебедев закончил докторскую диссертацию и начал готовиться к докторским экзаменам — в Германии это было начальное ученое звание.
Ему надо было, кроме диссертационной работы, сдать еще три экзамена: один по специальности, то есть по физике, два других — по указанию факультета. Лебедев думал, что среди дополнительных экзаменов будет математика — предмет, который он хорошо знал и любил, но ему преподнесли неприятный сюрприз — предложили органическую химию. Протесты Лебедева не помогли, и он был вынужден засесть за изучение незнакомого предмета. Две недели, которые он сидел, не разгибаясь, над учебниками органической химии, вспоминались ему потом как какой-то чудовищный сон. «Как ни тороплюсь, а все еще не приступил к окончательной подготовке к экзамену, будь он, анафема, проклят», — писал Лебедев в Москву матери.
Готовясь к экзаменам, так же как и при работе над диссертацией, Лебедев не прекращал настоятельных поисков новой темы для себя. Страницы дневника, который он вел, испещрены проектами новых работ. Он думает об исследованиях в области спектрального анализа, об установлении взаимодействия между теплом и электричеством и многом, многом другом. Но он все не удовлетворен, ему нужна задача посложнее.
Замечательно, как Лебедев искал себе работу по плечу. Обычно это понимают так: надо выбрать что-то полегче, посильное.
Лебедев искал такую работу, чтобы только что можно было ее поднять. Его поиски похожи на путешествия былинных богатырей, уезжавших странствовать далеко по свету, чтобы найти достойного противника, с которым было бы неплохо переведаться силами.
Думал Лебедев и о том, как ему жить дальше, где ему работать. 17 мая 1891 года он написал письмо лаборанту физической лаборатории Московского университета, бывшему однокашнику по Страсбургскому университету, своему большому другу Б. Б. Голицыну. «У меня голова теперь набита совершенно другой дрянью, и при первой возможности, как только одержу экзамены, так накинусь на акустику и потону в диссонансах. Понятно, у меня куча экспериментальных проектов, и поэтому я хотел с Вами кое о чем поговорить, что для меня крайне важно, и Вы премного меня обяжете, если ответите на следующее.
1) Держал ли Ульянин экзамен и едет ли он на будущий зимний семестр 1891/92 в Мюнхен или остается в Москве?
2) Есть ли какие-либо шансы получить место ассистента в Москве или нет?
3) Можно ли работать у Столетова в качестве ассистента или вольного?
Вряд ли Вы можете мне ответить совершенно точно: для меня важна возможность пристроиться в Москве, так как иначе я постараюсь принять меры, чтобы каким-либо образом получить место в Германии или в Швейцарии; мне, понятно, удобнее хлопотать об этом здесь, чем из Москвы».
Лебедеву хотелось работать именно у Столетова. Это и понятно: Столетов был физик № 1 России, ученый, трудами которого он восхищался. Заочно Лебедев давно уже стал знакомиться со Столетовым. Перед отъездом в Страсбург он учился в Московском высшем техническом училище, где преподавали люди, прошедшие выучку у Столетова, — профессора В. Щегляев и П. Зилов. Учась у них, Лебедев познакомился со столетовским стилем работы, с его взглядами на науку. Многое о Столетове он мог услышать и в Страсбурге и в Берлине: известность русского ученого давно уже перешагнула рубежи России. К тому же Лебедев учился у Кундта, который был знаком со Столетовым. Кундт учился у Магнуса, в лаборатории которого в те же годы работал Столетов, который был ровесником Кундта. Лебедев заранее стремится узнать, захочет ли его взять Столетов, — видимо, он в этом далеко не был уверен. Возможно, Лебедев вспоминал, как неудачно окончилась его первая встреча со Столетовым семь лет назад, в декабре 1884 года. Встреча была мимолетной и малоприятной, в знакомство она не перешла.
Неизвестно, помнил ли об этой встрече Столетов, но Лебедев о ней не забыл. В жизни студента встреча с прославленным ученым была, конечно, событием; Лебедев рассказывает об этой встрече в своем дневнике.
19 декабря 1884 года восемнадцатилетний Лебедев записал: «Сегодня ездил к Столетову, но его дома не застал и потому поеду к нему завтра или в среду (послезавтра) вечером, попросить работать в Политехническом музее — измерять сопротивление сфероидального состояния. Для этого я возьму платиновый тигель, помещу его в масляную или ртутную ванну, которая, в свою очередь, будет находиться в песчаной бане; уровень жидкости в тигле будет поддерживаться на одном уровне с сосудом Мариотта, и сопротивление будет меряться с телефоном и индукционной спиралью, с помощью мостика Уитсона. Измерив затем площадь соприкосновения, легко определить и удельное сопротивление».
Вот вторая запись, 7 января 1885 года: «20 де-< кабря мне профессор А. Г. Столетов обещался доставить возможность начать мои опытные работы в лаборатории Политехнического музея с 3 января. Я пришел к нему 3 января, но он отвечал, что подобные работы не соответствуют целям музея (sic!). Я, конечно, плюнул», — пишет юноша: резкости Лебедеву всегда было не занимать стать.
Трудно сказать, почему Столетов так холодно встретил студента Московского высшего технического училища Лебедева. Может быть, просьба Лебедева показалась ему блажью желавшего пооригинальничать богатенького студентика-белоподкладочника, как тогда говорили. Белоподкладочников, «золотой молодежи», в императорском Высшем техническом училище хватало — это было привилегированное учебное заведение…