Может быть, силы всемирного тяготения? Нет, расчеты показывают, что эти силы слишком малы, чтобы объяснить ими ту прочную связь, которая существует между частицами жидкостей и твердых тел.
Эти идеи Лебедев и изложил, выступая в Страсбурге на коллоквиуме перед отъездом.
Прежде чем взяться за измерение давления света, Лебедев решил изучить, как действуют другие волны: более крупные электромагнитные волны, звуковые и волны на поверхности жидкости. Как, скажем, воздействуют волны, бегущие по воде, на шар, плавающий в ней?
Так выкристаллизовалась замечательная программа действий. 15 марта 1890 года в очередной тетради для записей планов (гроссбухе, как говорил Лебедев; много таких гроссбухов он исписал за границей) молодой ученый четко выписал то, чем он хочет заниматься в науке. Эта удивительная программа удивительна и тем, что она, по сути дела, вся была выполнена. Знакомясь с научной деятельностью Лебедева, испытываешь необычайное чувство восхищения перед четкой спланированностью, продуманностью действий. Будто изучаешь шахматную партию знаменитого гроссмейстера, строящего план игры на много-много ходов вперед. Можно себе представить, какое высокое наслаждение испытал Столетов, знакомясь с планами Лебедева.
Одинаковы они были своим отношением к работе, науке, творчеству.
Жизнь можно прожить, тщательно обходя все бугорки. Но некоторым такое существование претит. Взбираться на горы — Столетов и Лебедев понимали этот девиз и в переносном и прямом смысле. Лебедев был альпинистом; немало в дни своей юности побродил по Шварцвальдским горам и Столетов.
В уже упоминавшемся письме к Михельсону Столетов делился своим впечатлением от нового сотрудника. Он пишет, что Лебедев — это «весьма деятельный юноша».
Оценка, казалось, сдержанная, но надо знать Столетова, чтобы понять в полной мере эту оценку, данную им молодому сотруднику. Столетов не был тороват на восторги, на словоизлияния.
Заслужить его любовь и уважение было большим счастьем. Раз уже полюбив человека, Столетов ничего не жалел для него. Его любовь к людям проявлялась не в широковещательных декларациях, не в сентиментальном сюсюканье. К людям, которых он любил, он относился даже строже, взыскательнее, чем к тем, к которым он был равнодушен. Любовь его выражалась в делах. Подружившись с человеком, Столетов всеми средствами помогал ему. Такими же были его отношения и с Лебедевым. Столетов обсуждает с Лебедевым планы его научных работ, помогает ему выработать наилучшую стратегию в борьбе с тем коварным противником — световым давлением, — которого избрал себе молодой физик. Столетов достает с огромными трудностями и хлопотами оборудование, нужное Лебедеву. Лебедев вспоминал потом, посмеиваясь, как он со Столетовым раздобывал токарный станок, который понадобился ему для изготовления деталей приборов. Станок и принадлежности к нему стоили 300 рублей. Столетов, знавший, сколь скаредно начальство, ахнул, когда увидел эту громадную сумму, но все же подал по начальству просьбу отпустить ее. Конечно, как он и предполагал, просьба вернулась с резолюцией «отказать». Правление наотрез отказывается дать «колоссальную сумму», к тому же на такое «неподходящее», по его мнению, для физической лаборатории оборудование, как токарный станок. Но Столетов и Лебедев не отчаиваются. Они придумывают хитрый план убедить правление. Эти господа не понимают того, что им объясняют на русском языке, ну что же, попробуем объясниться на иностранном, он им милее и понятнее. Как по-немецки токарный станок? Drehbank? Хорошо!
Выждав некоторое время, Столетов сообщает правлению, что лаборатории нужна «точная дребанка», на приобретение которой проситель испрашивает разрешения истратить 300 рублей. Столетов и Лебедев пишут вместо слов «токарный станок» даже не «дребанк», а озорное «дребанка», и к тому же не какая-нибудь, а «точная». Отсылают счет в правление и ждут, почти уверенные, что на «точную дребанку» клюнут, — Столетов знает ключ к сердцам сидящих в этом учреждении. Счет возвращается подписанным.
Как-то для опытов Лебедеву понадобился алюминий — металл по тем временам очень дорогой и дефицитный. Столетов посылает ему медаль и жетоны, которые он получил на выставке 1881 года. Вот сопроводительная записка: «Посылаю целый воз алюминия, но едва ли в пользу. В особых коробочках— медаль из алюминия и жетон 1881 (тонкий, ручку можно отпаять, если есть надежда пробрать лучами)».
Столетов обсуждает с Лебедевым детали намеченных тем исследований. Как продуман план его молодого друга! Прежде чем приступить к основным опытам, он хочет изучить давление звуковых волн, волн в жидкости и волн, рождаемых электрическими вибраторами.
Столетов помогает Лебедеву достать оборудование для этих опытов, помогает ему постоянно советами. Лебедев становится самым любимым учеником Столетова. Отношение Столетова к Лебедеву носило поистине характер влюбленности. Да и как Столетову было не любить Лебедева, столь близкого ему стилем своего творчества и своим мировоззрением!
Опыты Лебедева непревзойденны по изяществу. Но так же, как и Столетов, он не ограничивался одними опытами. И для него научное исследование — это гармоническое сочетание опыта с теоретическим осмысливанием его результатов.
В Лебедеве, вечно переполненном новыми смелыми мыслями, идеями, замыслами, Столетов увидел гениального ученого.
Старый и молодой физики почувствовали друг в друге родные души. Столетов не мог предложить Лебедеву роскошных лабораторий, оснащенных великолепными приборами. Лаборатория физического факультета была очень бедной и к тому же была мала: всего несколько комнат во втором этаже маленького дома, стоящего в университетском дворике позади старого здания университета, построенного Казаковым. Но и это было такой огромной ценой завоевано Столетовым!
Именно в этой лаборатории он создал первую школу русских физиков. Где только теперь нельзя было встретить людей, которые с гордостью говорили о себе: «Я учился у Столетова!», «Столетов — мой учитель!» Все они вышли из этой лаборатории. Столетов мечтал построить специальное здание для физических исследований, создать физический институт. Но бесчисленные проекты, которые он подавал в министерство, все еще оставались неутвержденными. Министр народного просвещения никак не решался взять перо в руки, чтобы подмахнуть те сметы, которые требовал Столетов. Пока у Столетова была только тесная лаборатория, которая не могла вместить всех желающих заниматься физикой. Все же для Лебедева Столетов нашел место — один из уголков лаборатории был отведен для нового ассистента.
Столетов много дал Лебедеву. Ценность подарка не в его абсолютной стоимости. Сотенная, подаренная богачом, не стоит копейки бедной вдовы. Столетов дал Лебедеву уголок в лаборатории. Но как трудно было дать и это!
В этом уголке, отгороженном ситцевой занавеской от помещения, в котором студенты занимались выполнением работ по физическому практикуму, и были сделаны удивительные работы Лебедева.
Французский ученый Дюбуа писал, что настоящая наука любит ютиться по чердакам. Можно усомниться в любви к чердакам, но то, что много гениальных открытий учеными прошлого действительно было сделано в ужасающей, нищей обстановке, — это, к сожалению, правда. Так работал Пастер, так работал Фарадей. У Менделеева, Бутлерова, Зинина также не было храмов науки, когда они совершали свои гениальные открытия. Но выражение Дюбуа создает впечатление, что для того, чтобы сделать хорошую работу, не нужно иметь богатых лабораторий, а вот это уже неверно. Правильно было бы сказать, что настоящий ученый даже и в плохой лаборатории сумеет работать.
Советским физикам, в распоряжении которых есть лаборатории, оснащенные всем, что может дать современное точное приборостроение, вероятно, было бы диким увидеть, как, в каких условиях работали ученые в прошлом, увидеть хотя бы то место, где был Лебедевым взвешен свет. Но, как говорится, некрасив изба углами — в этой маленькой, бедной лаборатории Лебедев встретился с таким творческим энтузиазмом, господствовавшим среди ее работников, нашел себе нового учителя со столь ясным умом, так понимающего дело ученого, что можно было примириться с теми неудобствами, которые имелись в лаборатории. А эта пресловутая занавеска — ведь она была повешена не затем, чтобы хоть несколько отгородиться от студентов. Студенты Лебедеву не мешали. Сам еще почти юноша, он любил этот деловой шум. Весело работалось ему под аккомпанемент молодых оживленных голосов. Занавеска была повешена для того, чтобы студенты не отвлекались от своей работы — ведь как интересно посмотреть на удивительные опыты, которые делает молодой ученый!