Люди гуманитарного образования установили выгодные для себя критерии образованности: не слышать ничего о Вальтере Скотте — это стыд, об этом не говорят, но не знать, как работает радиолокатор, — это в порядке вещей, в этом можно признаться, и даже с легкой снисходительной к вопрошающему улыбкой: «Я, знаете ли, в этих технических премудростях ровным счетом ничего не смыслю». У людей техники и точных наук, когда это действительно интеллигентные люди, образованность выше, чем у гуманитариев.
Когда читаешь письма Столетова, дневники Лебедева, так и тянет привести их целиком — такая благоуханная русская проза! Оба чудесно владели русским языком, умели и любили писать. Оба были хорошими ораторами. Климент Аркадьевич Тимирязев вспоминал: «Столетов говорил, как писал», — а писал он хорошо. Секретарям, которые вели протоколы заседаний в университете, в научных обществах было легко, когда выступал Столетов: только записывай подряд, ничего редактировать не надо.
Соединяла Столетова и Лебедева их любовь к острому слову. Их улыбки обычно были добрыми, необидными. Но умели они быть очень резкими, не боясь испортить отношения с сильными мира сего — этот страх им был неведом. Они умели дружить и любили друзей, но не выносили амикошонства, редко и трудно переходили на «ты».
Можно долго перечислять сходные черты Столетова и Лебедева, а самое главное, что их объединяло, — оба были работниками, мастерами, и именно это накладывало отпечаток на характер и на манеру держаться.
Напыщенность, надутый, важный вид священнодействующего жреца — все это им было чуждо. Они были профессионалами. Профессионал — это человек, который знает свое дело, умеет работать и работает. Он недоумевает: чем кичиться в работе, зачем разводить таинственность и торжественность, ведь это работа, мое занятие, и оно так же трудно и просто, как работа других людей. И это обычная манера ученого человека, какой бы профессии он ни был, к ка? кой бы эпохе ни принадлежал.
Ведь и сейчас, когда перед нами кто-то многозначительно раздувает щеки, пыжится, позирует, старается держаться величественно и уже не говорит, а изрекает, нам не только становится смешно или скучно, но мы решаем: не умен, даже если у этого человека есть и заслуги и знания.
О Лебедеве и Столетове современники пишут, как о людях, поражавших простотой и искренностью. Они удивляются этой простоте великих. Но чему же дивиться? Оба великих ученых были веселы оттого, что им [радостно было работать в великой мастерской природы, и просты, потому что думали о деле, а не о том впечатлении, какое производили на людей.
Естественно, что этим двум людям достаточно было присмотреться друг к другу, чтобы почувствовать взаимную приязнь.
О короткости их отношений свидетельствует сохранившаяся переписка. Официальных писем в ней нет совсем, хотя Лебедев, видимо, хранил все, что посылал ему учитель. Письма Столетова — это по большей части короткие, иной раз в одну строчку, дружеские записки. Так пишут друг другу люди, которые постоянно видятся и главные вопросы решают при личном свидании. Эти записки — только напоминания: «Петр Николаевич, зайдите на минуточку (в любое время). Я опять чувствую себя дурно и хочу посидеть дома, а между тем имею лично Вам сказать. Не задержу. Ваш А. Столетов».
Вот еще записка: «Петр Николаевич, черкните строчку о том, наладилось ли дело с Комитетом и пришлите с Давыдом (служителем лаборатории. — В. Б.), — будет Вам некогда зайти самому. Сейчас подписал повестку, которою профессоры приглашаются на завтрашний вечер в Физический институт на демонстрацию Преображенского».
В тяжелые годы, когда здоровье Столетова, затравленного реакционерами, начало ухудшаться, ему труднее стало выходить из дому, да и не хотелось ученому бывать в университете, где многие из коллег предали его, испугались неприятностей, которые им могли грозить за дружбу с беспокойным профессором, Лебедев часто навещал Столетова дома. Вот записочка от 16 января 1894 года:
«Многоуважаемый Петр Николаевич!
Неожиданный припадок (вчера рано утром) заставил меня отложить задуманный отъезд до завтра (понед.), прошу пожаловать в 5 ч. Мне теперь лучше, и я не боюсь новой отсрочки. Ваш А. Столетов».
Вот еще:
«Что это вы исчезли? Не опять ли сокрушены ин-флюэнцой или «световым давлением»? Сегодня опять был Вульф, в чаянии вас видеть, а я собирался Вам опровергать Brillouin’a, взяв на себя роль «advocatus diaboli» (!)».
Снова и снова записки — назначение встреч, приглашение домой. Вот записка, написанная незадолго до кончины Столетова:
«П. Н. Лебедеву. Если вы в лаборатории, то выберите минутку зайти ко мне».
В записочках много юмора. 5 декабря 1895 года Столетов пишет Лебедеву:
«С прискорбием вижу, что световое давление начинает сказываться теми коварными симптомами, каких я всегда от него ожидал. Постарайтесь довести голову до совершенной пустоты, — может, тогда, вопреки Вашим ожиданиям, вовсе перестанет вертеться».
Сохранилось письмо, содержание которого человеку непосвященному понять трудновато. Вот оно:
«Дорогой Петр Николаевич!
Шубу получил. Ворочая в голове нашу пропажу, могу с ней примириться только одним способом. Еду в понедельник к Книшеку и Урбану и заказываю такую же шубу (identical), какую они соорудили в прошлом году. Пожалуйста, не возражайте и не пытайтесь помешать этому, а подчинитесь велению судьбы. Два дня сроку — отчасти по случаю праздников, отчасти под влиянием письма экзекутора, который уповает на «горячие следы».
Ваше сопротивление повергло бы меня в самое несносное состояние, а потому еще раз — не прекословьте. Ваш А. Столетов».
Дело заключалось вот в чем. Когда Лебедев был у Столетова, в переднюю забрался вор. В числе украденных вещей была и шуба Лебедева. Столетов считал своим долгом возместить Лебедеву потерю. Лебедев же возражал.
Об этой истории мне рассказал Аркадий Климентьевич Тимирязев.
Скромная лаборатория Московского университета стала местом, где был совершен, может быть, один из самых изумительных экспериментов в истории физики. Лебедеву удалось взвесить свет, измерить световое давление. Эта работа, сделавшая Лебедева классиком, была закончена им через четыре года после смерти своего учителя. Александру Григорьевичу не привелось увидеть величайший триумф своего лаборанта.
Лебедев долго ходил вокруг проблемы давления света, откладывал опыты, все не решаясь начать решительный разбег перед прыжком на побитие рекорда. Словно спортсмен, который старается чуть-чуть повременить перед решительным разбегом, прохаживается, подпрыгивает, приседает, примеряется. Еще немного — и он ринется на штурм планки, установленной на рекордной высоте. Он знает это, ощущая приятный холодок волнения. Вспоминая о работе по световому давлению, Лебедев сознавался, что подготовительный период мог бы быть покороче.
Но и при жизни Столетова Лебедев успел сделать много интересных работ. В 1895 году он провел исследование очень тонкой проблемы, которая явилась как бы взятием предполья к наступлению на проблему светового давления. Лебедев решил начать с исследования электромагнитных волн, излучаемых электрическими вибраторами. Смоделировать с их помощью взаимодействие света с молекулами. Такие волны в 1887 году впервые удалось получить немецкому ученому Генриху Герцу. Это было большим торжеством электромагнитной теории, предсказавшей эти волны. Герц доказал, что лучи, разбегающиеся от его электрических вибраторов, подобны лучам света — они отражаются от зеркал, преломляются, испытывают дифракцию — огибают препятствия, интерферируют — два луча могут усилить или погасить друг друга, — это зависит от того, сойдутся ли они так, что гребни одной волны совпадут с гребнями другой, или так, что гребни придутся против впадин. Герц показал, что лучи от вибратора, как и световые лучи, можно поляризовать — добиться, чтобы колебания лежали в одной плоскости.