— Нет! — крикнул он.— Клянусь богом, нет! Пойми меня раз и навсегда,— продолжал он стремительно.— Ты показал мне Нью-Йорк в том виде, как он представляется тебе. Я не верю, что это правда,— ни единой секунды не верю! И вот что я тебе скажу: я здесь останусь и сам разберусь во всем; и даже если все окажется правдой, это не остановит меня. Я останусь и брошу вызов этим людям! Я останусь и буду с ними бороться до смертного часа. Пусть они разорят меня; если придется, я буду жить на чердаке, но не остановлюсь до тех пор, пока не открою всем глаза на их беззакония. Это так же верно, как то, что меня создал бог!
Монтэгю стоял перед братом вытянувшись во весь рост, пылая гневом; Оливер невольно отшатнулся: ему никогда еще не приходилось наблюдать у него такого взрыва ярости.
— Понял ты меня наконец? — крикнул Монтэгю. И Оливер жалким голосом ответил:
— Да, да!.. Я вижу, что все кончено,— добавил он безнадежно.— Нам с тобой не по пути.
— Да, нам не по пути! — воскликнул тот страстно,— Лучше и не пытаться. Тебе нравится приспосабливаться и льстить, но это не по мне! Ты думаешь, я ничему не научился за время, что здесь нахожусь? Так вот послушай, друг: прежде ты был умен и отважен, а теперь и дохнуть не смеешь, не подумав сначала, понравится ли это твоим богатым снобам. И ты хочешь, чтобы Элис продалась им в рабство, ты хочешь, чтоб я ради них пожертвовал своим делом!
Наступила долгая пауза. Оливер стал бледен, как полотно. Монтэгю вдруг опомнился и сказал:
— Прости. Я не хотел ссориться, но ты слишком долго испытывал мое терпение. Я очень благодарен тебе за все, что ты для меня сделал, и отплачу при первой возможности. Но дальше так продолжаться не может. Я порываю все связи, а ты отрекись от меня перед своими друзьями; скажи им, что я просто сошел с ума, и посоветуй им забыть, что они когда-то были со мной знакомы. Вряд ли они тебя осудят за это — они слишком хорошо тебя знают. А что до Элис, то завтра утром я с ней поговорю, и она решит сама: если ей хочется блистать в обществе, пусть доверится твоим заботам и я уйду с ее пути. Если же она одобрит мой образ действий, мы уйдем оба, и тебе не придется возиться ни с кем из нас.
На этом они и расстались; но, как большинство решений, принятых сгоряча, это решение не могло осуществиться. Монтэгю было очень тяжело поставить Элис перед таким выбором, а у Оливера, когда он вернулся домой и все заново продумал, мелькнули некоторые проблески надежды. Ведь ему ничего не стоит убедить всякого, что он не отвечает за профессиональные чудачества своего брата, а там уж будет видно, что ему делать дальше. И кроме того, внутри любого общественного механизма имеются другие механизмы, и если Уоллинги пожелают с ним поссориться, что ж — врагов у них достаточно. Быть может, найдутся даже люди, для которых взятый Алленом курс только выгоден, и они сами его поддержат.
Монтэгю решил в письменной форме отказаться от всех принятых им приглашений и единым ударом порвать все связи с обществом. Но на следующий день брат опять пришел к нему, вооруженный запасом новых компромиссов и новыми доводами. Какая польза впадать в крайности? Он, Оливер, поговорит с Уоллингами начистоту, а потом каждый пойдет своей дорогой, как если бы ни-чего не случилось.
Итак, Монтэгю выступил в роли рыцаря без страха и упрека. Много сомнений пришлось ему пережить, и при встречах с людьми не раз внутренне поежиться, не зная еще, как каждый из них ко всему этому отнесется. Следующий вечер, согласно давнишнему обещанию, он провел в театре с Зигфридом Харвеем; после театра они ужинали в отдельном кабинете у Дельмонико; туда явилась миссис Уинни, нарядная и свежая, как яблонька в раннем цвету, и взволнованным шепотом спросила:
— Ужасный человек, что вы натворили?
— Разве я посягнул и на ваши владения?—спросил он живо.
— На мои — нет, но...— сказала она и остановилась в нерешительности.
— Так, может быть, на владения мистера Дюваля? — спросил он.
— Нет, и не на его,— ответила она,— на владения всех прочих. Сегодня он мне рассказал. Вокруг этого подняли такой шум, просто ужас! Он просил меня разузнать, чего вы добиваетесь и кто стоит за вашей спиной.
Монтэгю слушал с удивлением. Неужели миссис Уинни хочет сказать, что ее муж просил выведать его профессиональные тайны? Кажется, именно на это она и намекает.
— Я ответила ему, что никогда не говорю со своими друзьями о делах,—сказала она.— Пусть, если хочет, спрашивает сам. Но что же все-таки значит ваш поступок?
Монтэгю улыбнулся ее наивной непоследовательности.
— Да ничего не значит,— сказал он,— кроме того, что я хотел бы добиться справедливого решения в деле одного моего клиента.