— С чего ты взяла, что я стану просить у тебя развода? — услышала она по-прежнему спокойный голос мужа и замерла на месте. — Ни по каким судам я ходить не намерен, и кто из нас двоих заплачет горючими слезами быстрее — факт спорный. Я в посредниках не нуждаюсь, — заверил он, — я сам себе судья. А развод, ты уж поверь, — двухминутное дело.
Оксана не успела даже сообразить, что происходит, как Анатолий, взявшись за страничку с пресловутым штампом, потянул листок книзу.
— Что я делаю?! — воскликнул он, отделяя розовый листочек от корешка. — Ой! Да ведь Бубнова развелась!
— Ты больной! — вытаращив глаза, Оксана пыталась подыскать слова, но из горла ее, перехваченного спазмом, вырывалось только гусиное шипение.
— Девушка, некрасиво врываться к холостому мужчине и заявлять о правах. Лично я уже десять минут как не женат, да и вы разведены, о нас могут подумать бог весть что. Вы уж возьмите свои манаточки да отчальте в каком-нибудь направлении.
— Я… я… — задыхаясь от распиравшего ее негодования, Ксюха прерывисто дышала, но нужные слова не подбирались.
— Нет, если вы, конечно, так настаиваете… — Анатолий подошел к Оксане и по-хозяйски, не церемонясь, ухватился за верхнюю пуговицу блузки.
— Убери руки! — взвизгнула она.
— По-моему, дама имела в виду совсем другое, — обращаясь к невидимому зрителю, объяснил Анатолий. — В таком случае мы друг друга просто не поняли.
Он прошел в прихожую, одной рукой подхватил валявшуюся на полу спортивную сумку и куртку Оксаны, а другой крепко впился в ее локоть. Подтащил упирающуюся Ксюху к дверям, поставил у самого порога ее вещи, открыл замок и вышвырнул все пожитки на лестницу.
— Куда я пойду, ты подумал?! — истошно взвизгнула Бубнова. — Ни документов, ни денег, у меня же никого, кроме тебя, в этом городе нет!
— А как же состоятельные покровители, которые меня заставят плакать горючими слезами? — резонно произнес Анатолий.
— Но я же сдохну в чужом городе от голода и холода, — Бубнова никак не могла поверить, что все это происходит в действительности и именно с ней. — Я же пропаду!
— Это твое право, — равнодушно сказал Анатолий, и дверь перед ее носом захлопнулась.
— Поздравь меня, мамочка, я снова холостой, — сияющий Анатолий полез в карман и вытащил из него смятый розовый листочек. Разложив его на скатерти, он расправил углы и выжидающе посмотрел на мать.
— И что бы это такое могло быть? — старая леди прищурила один глаз и, выпустив струю табачного дыма, взяла бумажку. Изучив ее самым внимательнейшим образом, она перевернула лист, расправила его ладонью и перевернула еще раз. — Кучеряво живешь, сынок, — неопределенно произнесла она и с сожалением посмотрела на Анатолия.
— Почему ты никогда не можешь за меня просто порадоваться? — от сленга матери лицо Анатолия вытянулось. — Я рассказываю тебе обо всем, что со мной произошло, первой приношу тебе сногсшибательную новость, а тебе она вроде и ни к чему.
— Тебе она тоже как рыбе зонтик, — отрезала Ева Юрьевна, приземляясь на диван. — Ты ж понимаешь, что паспорта восстанавливаются на счет три-четыре. Твоей жене даже не потребуется выносить сор из избы, ей будет достаточно прийти в отделение милиции и заявить, что паспорт у нее попросту украли, и через месяц ты снова обретешь почетный статус женатого рогоносца.
Анатолий молча провел ладонью по вишневому бархату старинной скатерти. Взяв свисавшие бахромушки, он начал плести из них косичку, старательно перекидывая хвостики и удерживая узелки перехлестов пальцами. Дойдя до конца шнуров, он аккуратно отпустил получившееся сооружение, но шелковистые нитки моментально рассыпались, повиснув прежней ровной соломкой.
Старинные часики, коротавшие свой век на раскоряченном в полкомнаты комоде, повернули тарелочки ровно на четверть, и по квартире понесся тонкий перезвон нежных колокольчиков. Дрогнув, пружинки пришли в движение и, возвращаясь обратно, звякнули еще раз.
— Ты меня не поняла. — Толя оторвался от созерцания золотистых шнуров и посмотрел на мать. — Я освободился не от штампа и по большому счету даже не от жены, я освободился от самого себя.
— Вот как? — старая леди удивленно вскинула брови и, склонив голову немного набок, выразительно посмотрела на сына.
За окном нерешительно улыбалось солнышко; редкие серые клочья испачканной ваты облаков сползали куда-то за край, открывая иссиня-чистый лист глубокого весеннего неба. Оголенные коньки крыш пятиэтажек темнели мокрыми отточенными лезвиями гнутого шифера, неохотно расстававшегося с пропитавшейся пылью линялой снеговой накидкой. Падая на утрамбованную, чуть подтаявшую корку грязного наста, лучи света ломались и исчезали в тонких талых струйках мутной воды, а просевшие тяжелые сугробы неприветливо щерили гнилые зубцы острых ледяных зацепов.