— Есть, говорит, такое место, небольшой ресторанчик, куда сын этого Толи, то есть мой Володька, — на всякий случай пояснил Шумилин, — повадился ходить играть в бильярд. Я сразу скумекал, что речь идет о том самом кабачке, куда я ребят на день рождения затащил, — сделал он лирическое отступление. — Так вот, пристроила эта мымра к нашему Володе, видимо, через своего влиятельного старенького муженька, какого-то Игоряшу, который, войдя в доверие к нему, — Федор посмотрел на друга, сидевшего с поникшей головой, — сделал так, что Володе пришлось заканчивать вместо Игоря одну из бильярдных партий. То, что игра была на крупную ставку, я думаю, объяснять не нужно, и то, что исход игры был предрешен заранее — тоже. Сумма долга за партию была столь велика, что этот деятель, боясь собственной тени, ушел в подполье, — и Федор снова неодобрительно взглянул на друга. — Нажав на сына, они решили отомстить отцу, а Вовчик, как наивный ребенок, попался на их удочку. Я понимаю, что если бы не вышел фокус с бильярдом, то его поймали бы на чем-то другом, но думать-то было нужно! — с досадой произнес он.
Ладони Анатолия, крепко ухватившиеся за скользкую поверхность стены, стали холодными и отвратительно влажными, а во рту, на языке, появилось ощущение слегка стершейся шершавой шкурки, скребущей верхнее нёбо по-живому.
— Что ты наделал, Толя, что же ты наделал?! — покрываясь липким потом, едва слышно шептал он.
Вчерашняя безобразная сцена с женой казалась фарсом, уродством, непоправимой глупостью. Сейчас, когда руки Оксаны развязаны полностью, он ясно отдавал себе отчет, что после всего произошедшего надеяться на ее снисхождение было нельзя.
— Через два дня наступает срок выплаты долга; теперь, по расчетам всей этой компании, Нестеровым придется либо продавать квартиру, либо прощаться с сыном, — подвел итог Федор.
— Значит, вот как… — задумчиво проговорила Ева Юрьевна.
— Так, но не совсем, — проговорил Федор, доставая из кармана свернутую в несколько слоев бумагу. — Я набросал кое-какой план, и если он сработает, то мало того, что все наши проблемы можно будет решить одним махом, так еще и такой дым коромыслом поднимем, что в накладе не останемся определенно. Мы пришли просить вашей помощи, потому что для его выполнения нам нужны еще два человека, — подытожил Федор. — Возможно, я что-то не досчитал и вся затея на поверку окажется мыльным пузырем, но другого выхода я не вижу, а через два дня предпринимать что-либо будет поздно. Если вы, Ева Юрьевна, согласитесь участвовать в том, что я предлагаю, то будем считать, что нас уже трое, — с надеждой произнес он.
— Ты обсчитался, Федор, — проговорил Анатолий, появившийся в дверях кухонного проема, словно чертик из табакерки. Обведя глазами всех сидящих за столом, он нахмурился и, приняв важный вид, деловито произнес: — Говорят, тут у вас деньги раздавать скоро начнут, так я в очередь, четвертым, возьмете?
— А если мимо денег проскочим? — на рыжих ресницах Федора запрыгали ехидные золотые искорки.
— Мне не привыкать, — широко улыбнулся Анатолий. — Если никогда не был богатым, не стоит и начинать.
— Юлечка, детка, здравствуй, — в голосе Евы Юрьевны зазвучали теплые нотки, а от улыбки старческие морщины вокруг рта, сжавшись, сложились частым неровным веером. Светло-голубые, прозрачные, словно речная вода, глаза засияли теплым внутренним светом, и от этой теплоты стало казаться, что с самого дна этого чистого ручейка, от гладких темных камушков зрачков, по радужке побежали озорные солнечные зайчики. — Не узнал?
— Как вы могли обо мне такое подумать, чтобы я вас не узнал!
Голос в трубке был тягучим, густым, слегка грассирующим, с влажными бархатистыми интонациями и переливами. Вслушиваясь в его обволакивающие, мягкие, словно кошачьи лапки, слова, можно было подумать, что обладателю дивного тембра никак не больше тридцати — тридцати пяти, но, к сожалению, это было далеко не так.
Юлию Моисеевичу Шацу было слегка за пятьдесят. Маленькие маслянистые глазки, почти пропадавшие в упитанных булочках лоснящихся щек, напоминали два остреньких уголька, окантованных морем огромных пушистых ресниц. Видимо, прилично поистратившись на ресницах, природа опомнилась и решила сэкономить, почти начисто лишив Юлия растительности на голове. Пытаясь прикрыть загорелую лоснящуюся лысину, Шац начинал зачесывать волосы на лоб почти от самого затылка, старательно укрепляя образовавшуюся челку всевозможными гелями и муссами.