— Работа будет принята, когда мое собственное отражение улыбнется мне с пола, — сказал он.
6Так началась его служба в заведении Апдайка.
У нас будет полно работы в четыре-пять часов.
Что ж, он должен признаться, что Смоки не наврал ему. В тот момент, когда Джек отодвинул свою тарелку и начал зарабатывать свою зарплату, заведение было пусто. Но к шести часам здесь было около пятидесяти человек, и рыжая официантка, Глория, сбивалась с ног, выполняя приказы хозяина. К Глории присоединилась Лори, разнося стаканы с вином, бокалы «Черного Русского» и десятки кружек пива.
Кроме бочонков «Буша», Джек приносил время от времени баночное пиво. Через несколько часов руки начали гудеть, спина ныла.
В промежутках между походами на склад за упаковками баночного пива и за бочонком (его уже воротило от этой фразы «Тащи бочонок, Джек»), он отправлялся на танцплощадку с тряпкой и большой банкой моющего средства. Один раз в дюйме от его головы пролетела пустая банка пива. Смоки вышвырнул пьяного нарушителя из бара, обнажив зубы в своей фальшивой крокодильей улыбке. Взглянув в окно, Джек увидел, как пьяный сильно стукнулся головой о землю.
— Иди сюда, Джек, — безразлично сказал Смоки из-за стойки бара. — Он не попал в тебя? Убери здесь.
Через полчаса Смоки послал Джека в мужской туалет. Мужчина средних лет стоял возле одного из двух писсуаров, опираясь рукой о стенку, а другой охватил огромный член. Между его расставленными ботинками расползалась лужа блевотины.
— Вытри это, малыш, — сказал мужчина, двинувшись к выходу и толкнув на ходу Джека в спину. — Можно пользоваться этой комнатой так, как тебе хочется.
Джек смог выждать, пока закроется дверь, но больше не мог сдерживать позывы к рвоте.
Он сделал это в единственный унитаз «Пробки», где в лицо ему глянул несмытый след последнего посетителя. Джека рвало, пока из него не вышел весь ужин, затем он выпрямился, сделал несколько вдохов, и его опять стошнило. Дрожащими руками он дотянулся до веревки бачка и потянул за нее. Через стены доносились звуки музыки из автомата.
Внезапно перед ним возникло лицо матери, прекраснее, чем в любом фильме. Ее большие и темные глаза смотрели виновато. Она была одна в их комнате в Альгамбре, забытая сигарета дымилась в пепельнице возле нее. Она плакала. Плакала о нем. Его сердце сейчас болело настолько сильно, что казалось, он сейчас умрет от любви к ней и желания очутиться с ней рядом. В той жизни, где не было никаких призраков в туннеле, не было женщин, которые хотят, чтобы их били, не было мужчин, которые блевали между ног, одновременно мочась. Он хотел быть рядом с ней и ненавидел Спиди Паркера, который направил его ногу на эту ужасную дорогу на запад.
В эту секунду все, что могло наполнить его самоуверенностью, исчезло. Оно было уничтожено резко и навсегда. Сознательные мысли заменил глубокий, элементарный, ноющий, детский плач: «Я хочу к маме. Боже, я хочу к своей МАМЕ…»
Он прошел на дрожащих ногах к стене, думая: «Ладно, довольно, к черту Спиди, малыш идет домой. Или как там это называется». В эту секунду его не волновало, что его мать умирает. В этот момент непередаваемой боли он стал просто Джеком, бессознательно заботящимся лишь о себе, как животное, для которого любое другое животное должно стать жертвой, если он сильнее. Будь то олень, кролик, белка, бурундук. В этот момент он на самом деле хотел, чтобы она умерла от метастазов рака, которые хищно тянутся к ее легким, только бы она могла прижать его к себе и поцеловать на ночь, и, сказав ему, чтобы он не крутил этот чертов транзистор в кровати и не читал с фонариком под одеялом до полуночи.
Он оперся рукой о стену и мало-помалу пришел в себя. Он пришел в себя не сознательным усилием, просто в его мозгу появилось что-то, что касалось Фила Сойера и Лили Кавано. Он сделал большую ошибку, да, но он не собирался возвращаться. Территории были реальностью, так, возможно, что и Талисман будет реальностью; он не собирался убивать мать своим малодушием.