Желудок Джека выл и кипел, он увидел все, что хотел… кажется.
— Отличное мясо! Отличное мясо! Превосходное… — Огромный мужчина остановился и посмотрел на Джека. Его брови и глаза были совершенно маленькими, но не совершенно тупыми.
— Я слышу песню, которую поет твой желудок. Если у тебя есть деньги, я возьму их и угощу, как в раю. А если нет, то убирайся отсюда со своей дурацкой овечьей физиономией и проваливай к черту.
Оба мальчика рассмеялись, хотя они, очевидно, устали. Они смеялись так, будто не могли управлять своими эмоциями.
Но сводящий с ума запах прожаренного на медленном огне мяса не позволял ему уйти. Он вытянул более короткую связку и указал на второй слева кусок. Джек решил ничего не говорить. Так, казалось, безопаснее. Торговец усмехнулся, достал из-за широкого пояса большой нож и отрезал кусок. Джек заметил, что этот кусок был меньше того, который он только что отрезал фермеру, но его желудку не было дела до таких мелочей; он обезумел от ожидания предвкушения еды.
Торговец положил мясо на хлеб и протянул его сам, не передавая мальчишкам. Он взял связку палочек Джека и вместо двух оторвал три.
Голос матери, притворно удивленный, произнес в его мозгу: «Поздравляю, Джеки. Ты стал скрягой».
Торговец глянул на него, ухмыляясь и показывая ряд плохих, почерневших зубов, ожидая, что скажет Джек. «Ты еще должен благодарить меня, что я взял три палочки, а не все четырнадцать, ты можешь с тем же успехом написать у себя на лбу: „ЧУЖАК“. Скажи, Овечья Рожа, ты хочешь с этим поспорить?»
Не имело значения, чего он хотел. Очевидно, не мог ничего возразить. И Джек опять почувствовал бессильный гнев.
— Иди, — сказал торговец, махнув большой рукой перед лицом Джека. Его пальцы были грубыми, под ногтями запеклась кровь. — Ты получил свою еду, теперь убирайся!
Джек подумал: «Я мог бы показать тебе фонарик, и ты удрал бы отсюда, как будто за тобой гонятся черти из ада. А если я покажу тебе самолет, ты сойдешь с ума от страха. Ты не такой уж сильный, как тебе кажется, приятель».
Он улыбнулся, и возможно, в его улыбке было что-то, что не понравилось торговцу, потому что он отпрянул от Джека, и на его лице моментально отразилось беспокойство. Он опять нахмурился.
— Уходи, я сказал! — заорал он. — Иди прочь, Бог с тобой!
И Джек ушел.
2Мясо было восхитительным. Джек откусывал по маленькому кусочку от мяса и хлеба, на котором оно лежало, и непроизвольно слизывал сок, который тек по его рукам. Мясо по вкусу было похоже на свинину… и все же это была не свинина. Что бы это ни было, оно заполнило пустоту его желудка. Джек подумал, что таскать такие бутерброды в школу ему не надоело бы и за тысячу лет.
Теперь ему удалось заставить замолчать свой желудок, по крайней мере, на время. И он мог разглядеть все повнимательнее… и, не сознавая это, постепенно растворялся в толпе. Теперь он был просто еще одним деревенским жителем, который приехал в город на ярмарку. Джек медленно бродил вдоль прилавков, пытаясь одновременно смотреть во все стороны. Лишь лоточники обращали на него внимание, но только как на потенциального покупателя. Они кричали, зазывая его, когда он проходил мимо, начинали зазывать следующих мужчину или женщину, или даже ребенка, проходящего мимо них. Джек рассматривал товары. Они казались ему одновременно прекрасными и странными, и среди толпы, окружавшей его, он сам казался странным, возможно, потому, что он пытался казаться равнодушным в месте, где никто не был равнодушным. Все смеялись, спорили, торговались… но никто не грустил.
Город-рынок напоминал ему павильон Королевы, но был лишен его напряженной атмосферы и слишком лихорадочной веселости. Здесь была та же абсурдная смесь запахов (преимущественно жареного мяса и вони животных); та же ярко одетая толпа (хотя даже наиболее яркие одежды, которые Джек увидел здесь, были несравнимы с той пестротой одежд, которые он видел в павильоне); та же смесь абсолютно нормального, обыденного с экстравагантным и странным…
Он остановился возле прилавка человека, продающего ковры с портретом Королевы. Джек внезапно вспомнил мать Хенка Скоффера и улыбнулся. Хенк был одним из одноклассников Джека и Ричарда Слоута в Лос-Анджелесе. Страстью миссис Скоффер были украшения. Боже, как бы понравился ей этот ковер с образом Лауры Де Луиззиан с прической, поднятой кверху в корону, с локонами, уложенными волнами! Это даже лучше, чем вельветовая карта Аляски или керамическое панно тайной вечери за стойкой в гостиной Скофферов.