Темные очки наклонились к нему.
Джек почувствовал облегчение. Да, все правильно. Слепой говорил о трудном выборе. Он считал, что была разница между трудным выбором и преступным поведением. А может быть, тут не было преступления.
Преступником мог быть тот, кто пять минут тому советовал ему нести домой свою задницу.
— Возможно даже, — заметил слепой, беря траурный до-минор, — что все решается Богом, как это говорила мне моя мамочка, и как, наверное, говорила тебе твоя, если она добрая христианка. Бывает же, что мы думаем, что делаем одно, а вместо этого делаем другое. Великая книга говорит, что все, даже то, что кажется злом, служит Богу. Как ты думаешь, малыш?
— Я не знаю, — честно признался Джек. Все смешалось в его голове. Как только он закрывал глаза, то видел телефон, выламывающийся из стены и висящий на проводах, как марионетка на ниточках.
— О, я чувствую, что ты немного выпил.
— Что? — удивленно переспросил Джек. Затем подумал: «Я решил, что Спиди похож на Джона Харта с Миссисипи, и этот парень начал играть блюз Джона Харта… и теперь он говорит о волшебном соке. Он осторожен, но, клянусь, он говорит именно об этом — так и должно быть!»
— Ты телепат, — тихо сказал Джек. — Ведь так? Ты научился этому в Территориях?
— Ничего не знаю про телепат, — ответил слепой, — но свет погас для меня сорок два года назад, и за сорок два года мой нюх и слух обострился, взяв на себя часть работы. Я чувствую, что от тебя пахнет дешевым вином, сынок. Запах от всего тебя. Как будто ты мыл в нем голову!
Джек ощутил странное чувство вины, которое всегда возникало, если его подозревали в дурных поступках, а он был невиновен. Или почти не виновен. Он не касался бутылочки с тех пор, как перелетел в свой мир. Простое прикосновение к ней заставляло его вздрогнуть: ощущение было таким же, какое мог бы чувствовать европейский крестьянин четырнадцатого века, касаясь щепки от Истинного Креста или Кости Святого. Конечно, это была магия. Сильная магия. И она могла убивать людей.
— Я не пил, честное слово, — наконец смог произнести он. — То, с чем я отправился в путь, почти кончилось. Он… Я… о, он мне почти не нравился!
Его желудок начал нервно сжиматься, одна мысль о соке вызывала у него тошноту.
— Но мне нужно еще немного. Просто на всякий случай.
— Еще немного? Мальчику твоего возраста? — Слепой рассмеялся и предостерегающе пригрозил пальцем. — Нет. Тебе это не нужно. Мальчикам не нужен этот яд, чтобы путешествовать.
— Но…
— Слушай. Я спою тебе песню, которая взбодрит тебя. Она подойдет тебе.
Он запел, и голос его вообще не был похож на тот голос, которым он говорил. Глубокий, сильный, волнующий, без негритянского акцента. Джек подумал, что это тренированный, окультуренный голос оперного певца, который забавляется популярными песенками. Головы людей, гуляющих по тротуару, обернулись в их сторону.
— «Когда красный, красный Робин идет к Бобину гулять, то никто не плачет больше… Когда он распевает свои старые… милые ПЕСНИ…»Джек был ошеломлен тем, что он уже слышал это, или что-то очень похожее. И когда слепой старик улыбнулся своей кривой желтозубой улыбкой, Джек понял, откуда исходит его чувство. Он понял, что вызывало все эти любопытные взгляды и почему люди поворачивались, будто увидев единорога, гарцующего на стоянке. Из-за красоты, чистоты голоса. Он был так же чист, как воздух, в котором можно услышать запах редиски, выкопанной в полумиле. Это была старая песня Тин Пен Элли… но голос был с Территорий.
— «Вставай… вставай, засоня… выходи… вылазь из кровати… Живи, люби, смейся и…»Неожиданно гитара и голос смолкли. Джек, который полностью сосредоточился на лице слепого гитариста (подсознательно пытаясь сквозь эти черные очки увидеть глаза Спиди Паркера), огляделся и увидел двух копов, стоящих возле музыканта.
— Ты знаешь, я ничего не вижу, — сказал слепой, — но кажется, я слышу запах чего-то синего.
— Черт подери, Снежок, ты же знаешь, что тебе запрещено появляться перед универмагом, — заорал один из полицейских.