Шофер дал газ, завернул и остановился у ипподрома.
Странно — это Кронго чувствовал впервые. Он улыбнулся, глядя на двух античных героев, сдерживавших вздыбленных гипсовых лошадей у входа. Ерунда, сейчас пройдет. Конечно, пройдет. Он никогда этого не чувствовал. Будто кто-то чужой сидит у него в голове и говорит: так, так… но почему… так, так… но почему… Стеклянный фронтон, привычная надпись «Трибуна 3 яруса».
Так, так… но почему стеклянный фронтон… Так, так… Кронго отмахнулся — какая чепуха… Он же взрослый человек. Но почему третьего яруса… Что за нелепость — именно третьего… Если бы Пьер не сказал о сетках. А ведь в самом деле, он видел вчера баржу стоявшую за портом на рейде.
Шофер вопросительно смотрит на него. Кронго кивнул, курчавая голова опустилась на руль. Бессмысленность, никчемность каждого действия — Кронго никогда не ощущал этого… Но баржа, при чем здесь баржа, ему нет никакого дела до баржи. Было ли в его жизни раньше что-либо, от чего он мог прийти в такое отчаяние? Смерть отца… Проигрыш приза… Отравили лошадь… Было отчаяние, было страшно, тоскливо… Но такого как будто никогда не было… Кронго снова улыбнулся. Но почему? Вот он шагнул. Но зачем он шагнул? Почему? Ради Филаб? Ради детей? Ради лошадей?
Кронго толкнул вертушку трибун третьего класса. На вытоптанном пространстве перед асфальтом валялись клочки бумаги, разбитая бутылка из-под сока, кусок ременной сбруи. Билетики тотализатора. Еще с того, последнего дня скачек. Еще при Фронте. Так, так. Этот разговор, то, что он должен показывать какому-то человеку на каждой скачке вероятного победителя… Так, так. Но почему?.. Почему его должно это ужасать? Кронго остановился у двери манежа, в котором обычно каждое утро гоняли на вольтах жеребят первого и второго года. Дверь открыта, из пустого неподвижного зала чуть слышно тянет запахом слежавшегося старого навоза. Так, так. Но почему?.. Пьер. Этого человека зовут Пьер. Когда он тихо говорил о сетке, держа руку на раме велосипеда… Ну хорошо, а приз? И потом, когда Кронго увидел негра с прыщами, который спросил: «Гариб, ты где?» Он представил, что пальцы этого негра будут на сетке. Действительно он, Кронго, слеп и глух. Баржа стоит на рейде. Она каждый день выходит на рейд. Кронго толкнул дверь и прошелся по дорожке ближнего вольта, увязая ногами в крупном глубоком песке. По такому вольту гоняют жеребят первого года, вырабатывая просторный, машистый ход. В глубоком крупном песке жеребенок поневоле раздвигает ноги, приучаясь к накатистой рыси. Но почему? Зачем и кому нужна эта машистая, широкая рысь? Кронго стало страшно, он закусил губу. Нет, он не может даже улыбнуться. Надо заинтересоваться хоть чем-то, этим воздухом, этим запахом, надо силой заинтересовать себя в том, что всегда было ему интересно, что составляло цель его жизни. Приз, конечно… Вот мягкий вольт, здесь проскачками распускают жеребятам ход, приучая далеко выбрасывать ноги. В другое время Кронго думал бы, что к вольту надо добавить мягкий крошеный навоз. Он взялся ладонями за виски. Нет, так еще хуже. Так сама голова, существующая как бы отдельно от него, спрашивает: но почему? Так. Так. Нет баржи на рейде, сказал он себе. Но это не помогло. А зачем ему приз? Кронго вышел из манежа. Вблизи, на рабочем дворе, к изгороди были привязаны жеребята второго года, они дергали головами, пытаясь отвязаться.
Сумерки пропали, наступило утро, так, как это бывает здесь, — за одну минуту. Вдоль дорожки тянулся дым, Ассоло неторопливо помешивал палкой угли под большим черным котлом. Воткнул палку, и она застыла стоймя в медленно булькающем варе. На рабочем дворе негромко разговаривали конюхи и наездники, в углу у кучи навоза сидел на корточках тот самый мулат с острой бородкой, Литоко, которого он взял жокеем. Литоко курил, сплевывая и стряхивая пепел в навоз. Эти привычные вещи, лошади, люди, заботы — они должны спасти его, отвлечь, выгнать это нелепое «так, так, но почему». И в самом деле, Кронго почувствовал облегчение. Нет баржи. Жокеи, наездники, конюхи стоят вокруг него, он видит и знает, что нужно каждому — и старым, и вновь взятым, и тем, кто был принят совсем недавно. Тассема, маленький, сутулый, седой… Чиано… Бекадор… Жокеи скаковых лошадей Зульфикар, Заният, Мулонга… Мулонга способный жокей, но пьет. Берберы, Эз-Зайад и Эль-Карр… Бланш… Он единственный не подошел к нему… Сидит в старой коляске, широко расставив ноги. Тренирует посадку… Неужели пропало, не веря еще сам себе, подумал Кронго.
— Черт знает что… — услышал он чей-то недовольный голос. — Скоро доживем, конюхи будут работать жокеями.