Филип почувствовал нечто вроде облегчения. Теперь он знал, откуда ждать нападения. Он не был уверен, что его действия были верными, но он знал, почему так поступил, и был готов защитить себя.
— Сам я, — продолжал Ремигиус, — не присутствовал, ибо меня удержали неотложные дела в доме приора, но ризничий поведал мне о случившемся.
Его перебил Белобрысый Катберт.
— Не стоит упрекать себя за это, брат Ремигиус, — сказал он успокаивающим голосом. — Нам известно, что обычно монастырские дела не должны ставиться выше торжественной литургии, но мы понимаем, смерть нашего возлюбленного приора заставила тебя заняться множеством вопросов, которые не входят в твои обязанности. Я уверен, все согласятся, что раскаиваться тут не в чем.
«Старый хитрый лис», — подумал Филип. Разумеется, Ремигиус и не собирался каяться. Однако Катберт дал всем понять, что тот действительно совершил проступок. Теперь, если Филип и будет обвинен, этим они смогут лишь поставить его на одну доску с Ремигиусом. Кроме того, Катберт еще намекал и на то, что Ремигиусу слишком трудно справляться с обязанностями приора. Всего несколькими добрыми с виду словами Катберт полностью подорвал авторитет Ремигиуса. Помощник приора был в бешенстве. Филип затрепетал в предчувствии своей победы.
Ризничий Эндрю метнул на Катберта неодобрительный взгляд.
— Уверен, никто из нас не стал бы упрекать нашего глубокоуважаемого помощника приора, — сказал он. — Проступок, о котором идет речь, совершил брат Филип, прибывший к нам из обители Святого-Иоанна-что-в-Лесу. В то время как я вел службу, Филип набросился на молодого Уильяма Бови, оттащил его в южный придел и там начал ему выговаривать.
Лицо Ремигиуса выражало сожаление и согласие.
— Все мы должны признать, что Филипу следовало бы подождать окончания службы.
Филип посмотрел на других монахов. Понять, каково их отношение к этим словам, было невозможно — они следили за происходящим с видом зрителей на поединке, в котором не было ни правых, ни виноватых; их интересовало только, кто победит.
Филип хотел было возразить: «Если бы я стал дожидаться, это безобразие продолжалось бы до конца службы», но вспомнил совет Милиуса и промолчал, а вместо него заговорил сам Милиус:
— Я тоже пропустил торжественную мессу, что, к сожалению, случается часто, ибо ее служат прямо перед обедом. Брат Эндрю, не мог бы ты рассказать, что происходило на хорах перед тем, как брат Филип так поступил. Все ли было чинно и пристойно?
— Молодежь устроила какую-то возню, — угрюмо ответил ризничий. — Я собирался поговорить с ними об этом позже.
— Понятно, что ты смутно помнишь подробности — твои мысли были заняты службой, — снисходительно произнес Милиус. — К счастью, у нас есть надзиратель, чья прямая обязанность — следить за порядком. Скажи нам, брат Пьер, что ты заметил.
Вид у надзирателя был враждебный.
— То же, что и ризничий.
— Тогда, — сказал Милиус, — мне кажется, нам придется спросить самого брата Филипа.
Филип был восхищен умом Милиуса. Ему удалось заставить ризничего и надзирателя сознаться, что они не видели, чем занимались во время мессы молодые монахи. Но хотя Филип и отдавал должное тонкому ходу Милиуса, самому ему претило участие в этой игре. Выборы приора — это не состязание умов, а исполнение воли Божией. Он колебался. Милиус посмотрел на него взором, говорящим: «Ну же, твой шанс!» Но в характере Филипа было упрямство, которое с особой силой проявлялось именно тогда, когда кто-нибудь пытался поставить его в сомнительное с точки зрения нравственности положение. Взглянув Милиусу в глаза, он произнес:
— Все было так, как описали братья.
Лицо Милиуса осунулось. Не веря своим ушам, он уставился на Филипа и открыл рот, но явно не знал, что сказать. Филип сожалел, что так подвел его. «Объяснюсь с ним после, — решил он, — когда успокоится».
Ремигиус уже было собрался с новой силой обрушить свои обвинения, но тут раздался чей-то голос:
— Я бы хотел покаяться.
Все обернулись к говорившему. Это был Уильям Бови, настоящий виновник, который поднялся и, сгорая от стыда, заговорил тихим и чистым голосом:
— Я бросал в наставника комочками грязи и смеялся. Брат Филип пристыдил меня. Я молю Бога о прощении, а братьев прошу наказать меня. — Он резко сел.
Прежде чем Ремигиус успел среагировать, раздался голос другого юноши:
— Я хочу покаяться. Я делал то же самое. Прошу наказать меня.
Эта вспышка признаний вины оказалась заразительной: тут же покаялся третий монах, затем четвертый, за ним пятый.